Книга Ключ от чужой жизни, страница 21 – Люсия Веденская

Я не имела права войти, но страшно этого желала.

А потом раздались другие шаги: тяжелые, тихие, но уверенные. Максим поднялся по лестнице, открыл дверь в спальню, и я сразу поняла: Варя ждала именно его. Значит, она все еще верила ему, хотя все в этой семье порушилось. Хоть кому-то она верила.

А я… я была лишняя. Мать, которую никто не выбирал. Женщина, которую не узнавали. Призрак в слишком реальной плоти.

Я свернулась на кровати, как будто это могло спасти. Подтянула к себе колени, уткнулась лицом в подушку и тогда, наконец, дала себе то, чего боялась больше всего: я заплакала.

Я рыдала без звука, глухо и сдавленно. Нельзя была плакать вслух, потому что если бы я сама услышала свои рыдания — я бы точно сдалась. Хотя я и так уже почти сдалась.

Как я могу жить эту жизнь, если ребенок меня боится? Все мое нутро тянулось к этой девочке, но мозг замирал, как испуганный зверек под прицелом охотника.

Я чувствовала, как этот вопрос разъедал меня изнутри. Удар за ударом я истязала собственный разум, ударяя по нему размышлениями, как град бьет по тонкой крыше. В этой жизни я никто. Ни мать, ни жена, даже не художница. Я тень. Имитация. Временная замена настоящего человека, который, может быть, даже не заслуживал, чтобы его заменяли.

И самое страшное было не в том, что я не стала Леной, а в том, что я уже не была Алиной. Прошлая жизнь казалась плоской, размытой, будто ее выстирали отбеливателем. Да, я умерла. Но вот сейчас — здесь — я чувствовала, что впервые живу настоящей полноценной жизнью, и могу все это потерять, если сделаю что-то не то. Словно на меня возложили такую желанную, но слишком огромную ответственность, и я не выдерживаю, хотя ужасно стараюсь.

Я с силой вцепилась в подушку, сжала ее так, что руки затекли. Максим вернулся к себе — я только услышала щелчок закрывающейся двери. Тишина снова разлилась по дому, как вода, скрывающая любые следы чужого присутствия.

А внутри меня все кричало. Я никогда не хотела быть чужой. Да, я не просила всего этого, этой роскоши, заботы, внимания. Но теперь — что бы это ни было — все стало важным для меня. Варя, Максим, этот дом. Даже боль и физическая, и душевная, здесь была более настоящей, чем все, что я знала до этого.

И это было намного ярче той жизни, которой я жила раньше, а возможность все это потерять — куда страшнее пережитой смерти.

Этой ночью я почти не спала. Заснула где-то под утро, в какой-то полудреме, где сны (как и все остальное теперь) были не моими, а выдуманными кем-то другим: обрывки голосов, образы знакомых, но неузнаваемых лиц, запах сирени, чьи-то шаги, а потом тишина, слишком плотная и недружелюбная, чтобы в ней можно было остаться.

Когда посветлело за окном, я окончательно сдалась. Ранний подъем оказался легче, чем я думала. Тело ныло, но двигалось. Глаза щипало, но они видели вполне ясно. Я встала тихо, как будто боялась, что дом услышит и решит, что еще слишком рано выпускать меня из спальни.

На кухне было прохладно и пусто. Окно чуть запотело: по ту сторону утро было серым и туманным, как еще ненаписанный день. Я включила свет и подошла к столешнице, как будто знала, что именно сейчас надо делать.

Завтрак.

Никто от меня не ждал ничего подобного, но мне нужно было сделать что-то полезное. Занять руки. Заставить себя стать частью этого места, хотя бы на уровне панкейков.