Книга Я до сих пор не бог. Книга #37, страница 60 – Сириус Дрейк

Царь почувствовал, как в горле встал ком. Отец знал. Всё это время знал, и молчал.

— Когда ее вернули в человеческое тело, каналы снова начали разрушаться, — закончил Чехов. — Процесс ускорился. Я могу замедлить его на неделю, может, на две. Но только если она позволит. А она не позволяет.

— Сколько?

Чехов стянул очки и положил на стол.

— Дни. Возможно, неделя. Не больше.

Петр поднялся. Кресло скрипнуло по паркету.

— Спасибо, Миша, — глухо произнес он.

— Петр Петрович, — окликнул его Чехов, когда тот уже взялся за ручку двери. — Поговорите с ней. Просто поговорите, как сын.

Романов кивнул и вышел.

* * *

Палата была просторной и тихой. Вечернее солнце мягко золотило белые стены, и в его лучах танцевали едва заметные пылинки. Пахло свежим бельем и чуть-чуть ромашковым отваром, который стоял на тумбочке в глиняной чашке с отколотой ручкой.

Екатерина лежала на высоких подушках. Худая, бледная, с белыми как снег волосами, рассыпанными по наволочке. Но глаза были ясными и живыми. Именно глаза Петр запомнил, когда впервые увидел мать в человеческом облике. Карие, с золотыми искрами, которые не тускнели, сколько бы лет ни прошло.

Катя сидела на стуле у кровати и держала бабушку за руку. Анастасия примостилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив руками колени. Ее глаза были красными.

Когда Петр вошел, обе дочери встали.

— Мы подождем снаружи, — тихо сказала Катя. Она коснулась губами бабушкиного лба и вышла. Анастасия молча встала, обняла Екатерину и вышла следом.

Дверь закрылась.

Петр взял стул и сел рядом с кроватью. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. За окном кружил одинокий голубь, время от времени присаживаясь на карниз и тут же улетая, словно не мог решить, остаться или нет.

— Ты знала, — наконец произнес Петр.

Екатерина медленно кивнула.

— Давно знала?

— С самого начала, — её голос был тихим, но твердым. — Когда он превратил меня, я уже понимала, что это не наказание. Он никогда бы не наказал меня. При всех его недостатках, любил он всегда по-настоящему.

Петр опустил голову. На белом одеяле лежали руки матери, тонкие, с проступающими венами. Когда-то эти руки гладили его по голове, когда он был ребенком. Потом они были крыльями. Теперь снова руки.

— Он знал, что погибнет, — продолжила Екатерина. — Мы обсуждали это. Не раз и не два. Мы готовились. Он хотел сделать страну лучше. И тебя. Я согласилась.

— И ты его отпустила.

— А что мне было делать? — она слегка улыбнулась. — Ты пробовал когда-нибудь с ним спорить?

— Пробовал, — Петр усмехнулся. — Я тогда чуть не умер.

— Он был самым упрямым человеком, которого я знала. И самым преданным. Просто показывал это по-своему. Через планы, через контроль, через эту его вечную шахматную доску, где все были фигурами.

— И ты тоже?

— И я тоже, — Екатерина не отвела взгляда. — Но знаешь, что самое забавное? Я была единственной фигурой, которая знала, что она фигура. И которая согласилась на это добровольно.

За окном послышался детский смех. Внизу, в больничном саду, медсестра катала на коляске маленького мальчика, укутанного в одеяло. Мальчик хохотал, пока коляска подпрыгивала на неровностях дорожки.

— Мне бы скинуть пару столетий, я бы тоже так каталась, — тихо хохотнула Екатерина.

Петр взял ее за руку. Ладонь была теплой.