Книга Вернуть семью любой ценой, страница 81 – Чарли Ви

Я прочла текст и снова, и ещё раз. Каждое слово жгло, как раскалённый уголёк. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд за ту наивную, слепую дурочку, которая видела рыцаря там, где был холодный стратег. Какая же я была идиотка. Какая простушка, поверившая в сказку, купленную по контракту.

Но следом за стыдом, медленно, как поднимающаяся со дна тёмная вода, пришло другое чувство. Щемящее, горькое и непреодолимое. Он хранил это. Все эти годы. Не выбросил. Не сжёг. Зачем? В качестве трофея? Напоминания о собственной победе? Или...

Или по другой причине? О которой он говорил вполголоса в той комнате у Арсения: «Когда ты исчезла, вся жизнь стала пустой».

Сердце застучало так быстро, внезапно стало нечем дышать. Я с силой захлопнула коробочку, словно пытаясь запереть внутри вырвавшиеся наружу чувства. Я уже давно решила, что уеду. Да сейчас сбежать будет наверно свинством, но зато он не рванёт за мной в погоню. Сейчас самое лучшее время. Но что-то меня останавливало.

Как только он окрепнет, встанет на ноги — я уеду. Заберу Машу, возьму своё наследство и начну новую жизнь. Далеко отсюда. Без него, — решила я, отодвигая неприятный момент разлуки.

Но эта коробочка... Это дурацкое, детское письмо... Они раскачивали почву под ногами. Они напоминали, что под слоями боли, предательства и гнева всё ещё тлеет чувство. Ненормальное. Искалеченное. Противоречивое до безумия. Но первая любовь, слепая и искренняя, так и не умерла.

Гудок машины под окном заставил вздрогнуть. Арсений. Я судорожно сунула коробочку обратно в ящик, прикрыла её носками, будто пряча улику. Схватила собранную сумку и выскочила из комнаты. Надо было брать Машу. Я не могла оставить её. Итак вчера почти весь день она провела с няней, да и Максиму наверно будет приятно увидеть дочь.

Дорога в больницу прошла в молчании. Арсений бросил на меня пару оценивающих взглядов, но не лез с расспросами. Я обняла Машу, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь привести в порядок хаос в голове. Бесполезно. Все мысли сводились к нему.

Нас пустили в палату реанимации ненадолго. Он лежал на высокой койке, бледный, как простыни, с трубками и датчиками вокруг. Кислородная маска скрывала нижнюю часть лица, но глаза... Глаза были живыми, морщинки вокруг глаз обострились, и я поняла что он улыбается.

— Па-па! — радостно залепетала Маша, вырываясь из моих рук и подбегая к кровати. Она не понимала всей серьёзности, видела только папу. — Бо-бо? — спросила она, трогая край одеяла умным, сочувствующим взглядом.

Максим кивнул, едва заметно. Шевельнул свободной от капельницы рукой, пытаясь дотянуться до её кудрявой головки. Движение далось ему тяжело, лицо исказила гримаса боли, но он всё же коснулся её волос, погладил.

— Привезла её, — тихо сказала я, останавливаясь в ногах кровати. — Не хотела оставлять.

Он перевёл взгляд на меня, и маска над его ртом дрогнула — он попытался улыбнуться. Снял маску на секунду, голос был хриплым, слабым: — Спасибо. Правильно... что привезла.

Маша, удовлетворившись тем, что папа «здравствует», увлеклась блестящей стойкой с капельницей. Я придвинула стул и села рядом, осторожно взяла его левую руку — тёплую, тяжёлую, с фиолетовым синяком от катетера. Сжала её пальцами.

Он сжал их в ответ. — Всё... хорошо? Ничего... не случилось? — прошептал он, всматриваясь в моё лицо.