Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 20 – Елена Аргунова

В этот момент дверь кабинета распахивается. На пороге стоит Зоя. За ней — Василиса, бледная как смерть, и Ваня с круглыми глазами.

Зоя смотрит на меня. На Аню на кушетке. На Римму. На врача. На снимки на столе. Ее лицо — маска. Только в глазах… в глазах вспыхивает что-то холодное, страшное.

Она все слышала.

Конечно, слышала. Вся больница, наверное, слышала наши крики.

Кровь в висках застучала чаще, яростнее. Бум-Бум-БУМ! Как барабанная дробь перед казнью. В глазах резко темнеет. Не просто круги — черная пелена, густая, маслянистая. Застилает все. Голова кружится невыносимо, земля уходит из-под ног. Чувствую, как меня качнуло в сторону.

— Гоша? — слышу я чей-то голос.

Зои? Риммы? Ани? Не разобрать.

Хриплю. Что-то пытаюсь сказать, но язык — ватный, непослушный, онемел. Ноги подкашиваются. Делаю шаг, спотыкаюсь о ножку кушетки. Падаю. В лицо — холодная клеенка рядом с Аней. Сползаю тяжело, неуклюже, как мешок, на пол. Ударяюсь коленом о кафель.

Лежу у ног врача. Вижу его стоптанные туфли. Слышу его голос, будто из-под воды:

— Я же просил успокоиться… — он цыкает, как на назойливую муху.

Темнота накрывает с головой. Звон в ушах превращается в оглушительный гул. И только одно ощущение — ледяная плитка под щекой.

Иду по бесконечному больничному коридору.

Под ногами холодная плитка — холодная и белая.

В руках — два бумажных стаканчика. Подхожу к скамейке у стены, где сидят мои дети.

— Держите, — протягиваю стаканчики.

Голос звучит ровно, спокойно. Ни нотки истерики. Я и правда спокойна. Меня крики Гоши совсем не тронули. Лишь убедили в том, что он отчаянный подлец.

Вася и Ваня молча берут стаканчики. Пальцы Васи чуть дрожат, когда она присасывается к краю, делая маленький глоток. Ваня хмуро припадает к своему стаканчику, сжимая его так, что бумага хрустит под его пальцами.

Они бледные, как привидения. Ваня уперся взглядом в свои кроссовки, Вася украдкой бросает на него взгляд, полный тревоги, и тут же опускает глаза. Тишина между ними тоскливая и растерянная. Ее нарушают только только далекими шагами по коридору и гудящей вентиляцией.

Сажусь между ними, ощущая холод скамьи даже через ткань платья. Кладу руки им на плечи. Плечо Вани напряжено, как камень, под Васиным платьем чувствуется мелкая дрожь. Наклоняюсь, заглядываю сначала в лицо сыну, потом дочери. Вижу в их глазах смятение, страх, гнев, растерянность.

— Все будет хорошо, — шепчу так тихо, что слова едва слышны даже мне самой, но они должны почувствовать их силу. — Ничего, родные мои. Не вешайте нос. У вас есть друг друга. И у вас есть я. Это главное. Мы — главное.

Ваня резко отрывает губы от стаканчика. Вода оставила на его губах влажный блеск. Он смотрит куда-то мимо меня, в стену напротив, лицо искажено гримасой презрения и боли.

— А папа? — бурчит он, голос хриплый, сдавленный.

— Папе, — говорю четко, глядя прямо в его нахмуренное, отчаянное лицо, — для начала стоит прийти в себя. Физически. Он все-таки поймал микроинсульт.

Вася всхлипывает. Резко, некрасиво. Подносит кулак ко рту, пытаясь заглушить звук. Слезы, наконец, прорываются, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Но он… он же… изменял тебе! С Аней! Это… это же… — голос ее срывается на визгливую ноту отчаяния и обиды.

Приобнимаю ее.