Книга Доктор Пышка для Героя, страница 14 – Ольга Дашкова

карту и заставила себя думать только о ней.

Получилось. Почти. Но где-то на границе профессиональных мыслей все равно стояло это

легкое, совершенно ненужное тепло. Стояло и никуда не уходило, сколько я ни приказывала.

Семенова пришла в отделение в понедельник. К среде я знала, что это надолго. И что

следующие недели будут значительно сложнее, чем я планировала.

Лис

Реабилитация — это отдельный вид пытки.

Не сама боль, хотя боли хватало. Боль я умею терпеть и переплавлять во что-то рабочее, в

топливо. Пытка была в другом: делать то, что раньше делал автоматически, теперь с усилием,

медленно, под наблюдением.

Идти по коридору и думать о том, как идешь. Держать корпус и думать о том, как держишь.

Контролировать то, что никогда не требовало контроля.

Я прожил сорок два года в теле, которое меня не подводило. Оно было инструментом, и я

обращался с ним соответственно: нагружал, не жалел, требовал. Оно выполняло. Это было

честным и понятным договором.

Сейчас договор был нарушен.

Тело восстанавливалось, это я понимал головой. Анализы шли правильно, температура держалась

в норме уже пятый день, шов затягивался без осложнений. Маслова смотрела на показатели с тем

выражением сдержанного удовлетворения, которое у нее означало хорошее. Я уже научился читать

ее лицо достаточно хорошо, чтобы различать оттенки молчания.

Реабилитационный зал был небольшим: несколько матов на полу, параллельные брусья вдоль

стены, шведская стенка, пара тренажеров для разработки суставов. Пах резиной и немного

хлоркой. Физиотерапевт Геннадий Петрович, мужчина лет пятидесяти с лицом человека,

повидавшего всякое, поставил меня к брусьям и объяснил программу.

Я слушал, кивал, думал о том, что еще месяц назад пробегал десять километров в полном

снаряжении и не считал это подвигом. Сейчас мне предстояло пройти по прямой двадцать метров.

Первые шаги давались нормально. Бедро тянуло, но терпимо. Я дошел до конца зала,

развернулся. Геннадий Петрович что-то отмечал в своем листке. За окном было серое утреннее

небо.

Я шел обратно и думал о ребятах: вчера наконец дали телефон, и Костя ответил на третьем

гудке, живой, хрипатый, с матерком в начале каждой фразы. Шевченко тоже выбрался. Рябой — в

соседнем госпитале, ключица и контузия, но живой. Я положил телефон и лежал потом долго,

смотрел в потолок, и впервые за две недели в груди было не так тесно.

На третьем круге в зал вошла Маслова.

Я не слышал шагов, просто поднял взгляд и она уже стояла у дверей с картой в руках. Белый

халат, волосы убраны, лицо сосредоточенное. Она кивнула Геннадию Петровичу, он кивнул в

ответ и деликатно направился к тренажерам в дальнем углу.

— Продолжайте, — сказала Маслова. Не мне. В воздух. Общее указание.

Я продолжил.

Она смотрела на то, как я иду. Профессионально, внимательно, с тем же выражением, с которым

смотрела на рентгеновские снимки: не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то внутреннее.

Это я уже знал и привык. Привык и к тому, что ее взгляд почему-то ощущается иначе, чем

взгляд Геннадия Петровича, хотя технически оба смотрят на одно и то же. Я прошел мимо нее

туда и обратно.

— Хорошо, — сказала она, делая пометку. — Темп нормальный. Как бедро при нагрузке?

— Тянет в крайней точке шага.

— Это нормально на этом этапе. Покажите полный шаг, не щадите.