Книга Внезапно Папа, страница 77 – Татьяна Любимая

Зажмуриваюсь в ожидании ответа. Его нет долго. Музыки в кабинке не слышно, только басы раздражающе бухают в стены, а сердце стучит еще громче.

— Сыпь какая-то у малого и температура кажется.

— Сыпь? Температура? – я паникую и мгновенно трезвею. – У Матвея?

— Угу.

— Скорую вызывайте! Я сейчас приеду, – заявляю решительно, а потом осекаюсь. – Ой, можно?

— Давай.

Пишу сообщение Сереже, что нужно срочно уехать, извиняюсь и бегу на выход, расталкивая шумных людей, плотняком набившихся в огромное душное помещение.

На мое счастье, к клубу подъезжает такси, из него выходят две девчонки. Занимаю их место и называю адрес Шведова. Только бы поскорее доехать!

Глава 22. Михаил

Самонадеянный дурак!

О чем я думал вообще, когда няньку прогнал раньше времени? Надо было первым делом с самолета к Инне ехать выяснять мотив ее выходки. И отдать! Да, отдать ей ребенка назад! Уверен, она уже пожалела, что оставила его мне, только боится прийти, признаться…

Я готов ее простить, лишь бы не видеть картины, что наблюдаю уже с час…

Наивный придурок!

Я посчитал, что раз Матвей стал покладистым и больше не плачет, то я справлюсь и сейчас, и потом.

Это "потом" рисовалось даже в неплохую картинку будущего – все-таки сын. Серый прав, наследник нужен, а тут вот – готовый, взрослый, смышленый. Сходили с ним в ближайшее кафе, поели мороженое. Гном умял два шарика, я три. Заодно присмотрелся к другим детям. Какие-то они…

В общем, мне не понравились. Невоспитанные, капризные.

Некрасивые!

На их фоне у меня получился самый удачный экземпляр. И я, признаться, загордился сыном и собой в том числе.

А теперь он лежит тряпочкой на кровати, ни на что не реагирует и горячий как раскаленный утюг.

Маленький, беспомощный, жалкий. Изредка ресницами взмахивает, смотрит в одну точку, медвежонка слабыми ручонками обнимает.

А я не знаю, что мне делать! Мне страшно!

Сходили, млять, в кафе мороженое поесть. Нафига?

— Матвей, болит что-нибудь? Покажи пальчиком где, а?

Прикрывает глазенки, будто видеть меня не хочет. Меня рвет на куски, горло сжимает спазмом.

Поднимаю глаза к потолку. Господь, помоги, а? С тетей же помог, а тут ребенок маленький. Он же не сделал ничего плохого в этом мире, зачем ему страдать? Хочешь наказать, меня накажи.

— Водички хочешь?

Ресницы вздрагивают, и я несусь на кухню, наливаю из чайника воды и мчусь назад. Лишние секунды, когда ребенок остается один на один с неизвестной болезнью, съеживают меня в один большой комок ужаса. Мне необходимо видеть, что он живой. Горячий, вялый, но живой. И я тороплюсь назад в детскую, расплескивая воду.

— Матвей, я попить принес.

Помогаю гному принять сидячее положение, поддерживаю стакан, пока он пьет. Под ладонью, что лежит на спинке малыша, чувствую хрупкие детские позвонки, повышенная температура маленького тельца устремляется по руке в меня, рождая непонятный трогательный трепет во всем теле.

— Вот так, молодец. Что-нибудь еще хочешь? – всеми силами стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Матвей ложится снова на подушку. Глажу его по голове. Пятнышки розовые на щеках появляются. И на лбу. С растущим нехорошим подозрением прошу:

— Ну-ка, Матвей, дай посмотрю животик.

Задираю кофточку. Черт! Сыпь!

В груди что-то рушится куда-то вниз. Из меня, восьмидесятикилограммового детины будто выкачали всю силушку богатырскую. Ни руки, ни ноги поднять не могу от страха.