Книга Любовь, страница 87 – Дино Буццати

Маневр был настолько дерзок, что Антонио почувствовал себя парализованным. Было бы проще простого сказать: «Повеселись, а потом выйди на улицу, выгрузи ее сумки и уйди навсегда». Он знал, что почти любой мужчина поступил бы так же. Но он не мог. Чем сильнее было унижение, тем невыносимее казалась мысль о потере Лаиды.

Он неотрывно смотрел на нее, его лицо было откровенно обращено к ней. Лаида, казалось, не замечала этого. Только в какой-то момент, по-прежнему не глядя на него, она протянула правую руку, чтобы взять Антонио за руку. Он прошептал ей на ухо:

— Тебе не надоело?

— О нет, – ответила она, делая вид, что не поняла. – Я прекрасно провожу время. Эта киношка ужасно смешная.

Но в конце концов вожделенный миг настал одним прекрасным погожим утром. Все случилось так: едва пробудившись, Дориго, как всегда, принялся раздумывать о Лаиде – и отметил, что не испытывает больше никакой боли. Он касался душевной раны – и боли не было! Еще два или три раза он попробовал обратиться мыслями к Лаиде думая о ней в конкретных терминах, с определенным вызовом самому себе. Отсутствие тревоги было невероятным, почти волшебным. Чудо! Те, кто говорил о пришествии избавления, все-таки были правы! Он резко вскочил с кровати и начал неистово прыгать по комнате, словно потеряв рассудок от счастья. Тем не менее здравый смысл не позволял ему сразу довериться этому первому чувству. Умываясь и одеваясь, он настороженно ждал: не вернется ли враг? Но тот словно испарился за ночь, оставив поле битвы незахваченным.

Он вспоминал о Лаиде, представляя ее в объятиях другого. Представлял, как она ублажает другого, унижается перед чужим мужчиной-обладателем, исполняет самые непристойные его прихоти, подкладывается по-всякому. Прежде реакцией выступил бы ревностный гнев. Дориго честно пытался разжечь в себе пламень, но – тщетно! Тревога не возвращалась. Тогда он решил прогуляться. Он давно забыл, что значит гулять свободно, как цивилизованный человек. Раньше он не гулял, а скорее крался, убегал, пытаясь избавиться от внутренней дрожи.

Внезапно ему захотелось сделать то, чего он не делал уже много-много месяцев, – пересечь пешком сады за замком Сфорца, несмотря на жару. Это была мелочь, но она означала скорое выздоровление. С момента пробуждения прошел час, и теперь он мог позволить себе долю уверенности. Он предвкушал, как придет на работу и будет равнодушно смотреть на звонящий телефон – семь, восемь трелей, какая разница! Он не кинется поднимать трубку после первой… может, вообще ее не поднимет, и это не будет стоить ему никаких усилий. Ему захотелось поговорить с коллегами о делах, посмеяться. Ах, какая прекрасная и удивительная штука – жизнь!..

Но ему не удалось насладиться этой идиллией сполна – ибо внезапно поднялась в душе разрушительная волна, и Антонио ощутил себя глубоко несчастным. Тщетно он пытался вернуть ускользнувшее вдохновение, воссоздать то состояние легкости и свободы, что ощущал мгновения назад. Но крылатое чувство словно растворилось в воздухе, превратившись в иллюзию, в вымышленную историю из книги, нисколько не претендующую на правдивость. Этот резкий контраст между свободой и тяжким бременем лишь усилил его внутреннюю боль. Теперь Дориго не шел, а волочил ноги, ощущая привычную внутреннюю дрожь, проползая сквозь только начавшийся день.