Книга Любовь, страница 37 – Дино Буццати

Однако же она была ему нужна. Он истосковался по ее живому, одухотворенному личику, по ее энергичности и по тому, как Лаида, не испытывая ни капли стеснения, если стояла жара, усаживалась и приподнимала юбку, обнажая ляжки до самого паха, демонстрируя эту отчасти юношескую способность подарить себя первому встречному, что свойственно любой девочке, которой внушили, что это, мол, такая игра и никакого вреда от этого не будет; и в этой открытости почему-то чувствуется гораздо больше невинности и целомудрия, чем в деланой чопорности воспитанниц хороших школ. Целая толпа безымянных теней – фон ее образа; там и мужчины, и женщины, и она сама принадлежит этому фону; там косые лучи света, падающие на узкий подиум для показа модных платьев, там же – двусмысленные телефонные звонки и гонки на страшной скорости по автострадам, на крутых лимузинах разных сынков богачей, что выжимают сто шестьдесят в час, а потом обнимают ее правой рукой за голову и залепляют ей долгий поцелуй туда, в затаенную глубину миниатюрных уст. И эта ее манера появляться на дорожке, шагая мелкими шажками, полными одновременно и неуверенности, и гордости собой, как у рыцаря, вторгающегося в какое-нибудь там логово дракона, – этот вызов, это умение что-то сказать и одновременно не сказать ничего, этот профиль, из тех, что публикуют в альбомах художников девятнадцатого века, где разом видны и плебейство, и благородная порода, и пол, и семья, и история, куда ж без нее… Эти округленные глаза, то замершие, то испуганные, то дерзкие и жесткие, то веселые и доверяющие, словно у крестьяночки, что идет на мессу, и эта ее манера продавать тело так, словно это некий модный спорт, специально для нее придуманный; и это чинное достоинство в постели, запрещающее расслабляться в ответ на зов плоти, и полная самоотдача, замаскированная под сдержанность, и эта торговля собой – просто невинный кастовый ритуал, диктующий беднякам отдать свои мощи богатеям, пусть наслаждаются… Эта жажда жизни – глупая, сумасбродная, готовая прогнуться подо все; податливость – как жизненное кредо бесчисленных молодых дурочек… Это ее произношение с картавым «р», запоздалый, увы, рецидив некоего аристократического происхождения, заблудившегося в сырых извилистых коридорах ветхих палаццо, среди суетящихся слуг, рыщущих с факелами в поисках потерянной наследницы…

Телефон таки зазвонил. «Это не она, – сказал себе Дориго, – наверняка не она».

— Алло, – донеслось из трубки. Неспешный, усталый, полный подозрительности ко всему миру – такой нетипичный для девушки, только-только подступившейся ко второму десятилетию своей жизни, – голос…

— Здравствуй, – сказал он.

Теперь их встречи проходили уже не у синьоры Эрмелины; Лаида сообщила, что рассорилась с той, и привела его к одной приятельнице. Затем они воспользовались квартирой Корсини, друга Дориго, редко бывавшего в Милане. Это была уютная квартира в глубине Виа Винченцо Монти, недалеко от ярмарки, светлая, с весьма просторной гостиной и внутренней лестницей, ведущей наверх, в спальные залы. Его приятель почти никогда здесь не появлялся, и уж, во всяком случае, днем жилье всегда пустовало. Лаиде здесь чрезвычайно понравилось – все, что напоминало о зажиточном и респектабельном буржуазном укладе, доставляло ей несказанное удовольствие. И хотя обстановка была современной, сразу чувствовалось, что хозяин вел роскошную жизнь – здесь не было и намека на временность или холостяцкую небрежность. Лаида бродила по комнатам, с интересом осматривала все уголки, резвилась, как дитя, ищущее спрятанные сокровища, изучала содержимое кухонных шкафчиков и холодильника. Казалось, что тут она намеренно затягивает ожидание интимной близости под самыми незначительными предлогами. И дело было не в том, что Антонио испытывал неукротимое нетерпение обладать ею; но ведь лишь в постели, лишь в те короткие мгновения успокаивалось назойливое беспокойство, какое эта девчонка вселила в его тело. После этого в постели она становилась куда оживленнее и веселее, чем обычно, и вовсе не потому, что близость с Антонио давала ей такое уж наслаждение – напротив, было ясно, что это ей совершенно безразлично, – но постель, по-видимому, превращалась для нее в огромную игрушку, где было так увлекательно кувыркаться, дурачиться, нырять под одеяло и играть в прятки. (Разве одеяло не становится для детей волшебным и таинственным миром, подобным огромной пещере, скрывающей неведомое? Его страшно исследовать до конца из-за боязни угодить в ловушку, и пока ты ползешь к темной бездне, краем глаза следишь, чтобы кто-то не перекрыл свет полностью, чтобы оставался хотя бы и маленький просвет, светящаяся щелка, гарантирующая путь к отступлению в случае опасности). Кроме того, постель – идеальное место для мелких ссор, чтобы изображать обиду, дуться, колотить друг друга и обмениваться дерзостями, размахивая бутафорским оружием мнимой досады, столь необходимой, чтобы избавить любовь от пресности. Все эти почти неуловимые кокетливые уловки, однако, не представлялись ему ни профессиональными, ни заранее продуманными, и именно что их полная свежесть и непосредственность невероятно волновали Антонио, раздражали и порой доводили до исступления.