Книга Обреченность, страница 170 – Виктория Павлова

Теперь я сижу в своем доме на Баггенсгаттен, словно в клетке, боясь умереть в одной из его комнат.

P.S. Курт Бирих – мой верный помощник и телохранитель, я ему доверяю. Он все сделает и поможет тебе с документами».

Под конец тряслись руки, а мелкие буквы расплывались перед глазами. Она сама пришла к Виктору, когда была беременна!

Отец говорил, что маркиз завлек ее обманом, то есть исказил факт, потому что он слишком чудовищный. Я с самого начала была трофеем, пешкой. И решения, которые, как мне казалось, я принимаю сама, ничего не значили. Я никогда ничего не решала, и никогда не смогла бы избежать участи наследницы трона, птицы в золотой клетке.

Через ряд от меня летел крикливый малыш. Всю дорогу мать хлопотала над ним – кормила, рассказывала сказки. До меня долетали обрывки историй, которые всегда заканчивались хорошо. Хотелось свернуться клубочком и слушать ее голос, сосредоточиться на чужих историях, потому что больше не осталось сил проживать свою. Внутри застыла пустота, словно все чувства выгорели. Не хватило сил даже на отчаяние.

Учитывая разницу во времени, я провела в дороге больше суток. В аэропорту Анхальт в Этерштейне меня встречали. Двое мужчин в черных костюмах наблюдали, пока я проходила паспортный контроль. Люди Виктора. Я подошла к ним, и они молча сопроводили меня до машины.

За окнами проносились бескрайние зеленые земли, перемежающиеся холмами. Пестрые коровы вдоль дороги помахивали хвостами и провожали машину равнодушными взглядами. Редкие домики напоминали детский конструктор: сложенные из разноцветных кубиков и треугольников красных черепичных крыш, с цветами на окнах. Мирная аграрная страна без воинской повинности и с одной из самых архаичных форм правления – абсолютной монархией. Моя родина.

Я родилась в Этерштейне, но сразу после рождения меня увезли в США. Два года назад меня похитила мать, и я провела три месяца взаперти в поместье маркиза Лауэнбургского, пока не сбежала. Третий визит станет еще менее гостеприимным и, скорее всего, последним.

Мы остановились раньше, чем я рассчитывала, но не у замка Виктора. Подъездная дорожка вела к большому дому с неизменными цветами на окнах. Виктор решил провести встречу тайно? Тогда он точно меня убьет после подписания документов. Я подозрительно разглядывала пять машин под навесом – в доме чертовски много людей.

Сопровождающий, который всю дорогу молча ехал рядом, вышел, оставив дверь открытой. Я вздохнула и выбралась из машины.

На подъездной дорожке стоял отец и смотрел на меня.

Я будто стала колоколом и все другие колокола мира ударили одновременно, заглушая свет и звук, сознание и мысли. Я шарахнулась назад и долго не понимала, почему не получается убежать: машина словно поймала в капкан. Отец застыл всего на мгновение, а потом решительно направился ко мне – все та же прямая осанка и гордый подбородок, те же скупые уверенные движения и неуловимая властность в позе. Подобно вереску в дождливый и ветреный день, он выстоит при любой непогоде и станет еще сильнее.

— Теперь попробуем по-моему, – произнес он.

Когда мне было девять, я чуть не утонула в реке Колорадо. Мы с Келли бродили по Аризонскому заказнику и смотрели на озера. Даже не помню, как вышло, что я оказалась в воде – то ли сорвалась с уступа, то ли решила разведать температуру. Я упала в узкий горный порог, неглубокий, но очень сильный. За секунды меня протащило под водой на несколько десятков ярдов, а уступ, на котором стояла Келли, быстро скрылся за поворотом реки. Течение захватило надо мной власть, заманив в воронку. Помню свой ужас, когда зыбкое голубое небо через толщу воды становилось все дальше, а потребность сделать вдох все яростнее. Отчаяние – это пузыри в воде, муть и шум в ушах, а еще понимание своей беспомощности. В такой момент беспомощность становится сильнее храбрости и начинает управлять твоей жизнью.