Книга Облик неизбежности, страница 75 – Виктория Павлова

Я отвернулась от нее и перестала слушать.

Несколько дней из-за слабости я не могла встать с постели. В голове ворочались тяжелые мысли, от которых ночами снились кошмары. Унылое однообразие нарушала только Сабина со своей неизменной тележкой. Есть не хотелось, во рту все время стоял железистый привкус. Когда я смогла встать, первым делом проверила дверь: заперта. Решетка на окне не поддавалась, и я долго изучала каминную трубу, пока не поняла, что не пролезу.

Меня больше не выводили на трапезы в гостиную и на выгул в саду. Я словно лишилась всех привилегий. Красивые платья висели на вешалке, и я с отвращением смотрела на них по дороге в уборную. У Адаберты пропал интерес к занятиям немецкому, уроки танцев тоже отменились, как и уроки истории. Про других учителей никто уже и не заговаривал. У меня появилась уйма свободного времени. Я пробовала читать, но не могла сосредоточиться. Развлекала себя тем, что швырялась в запертую дверь фарфоровой посудой и злорадно ухмылялась, наблюдая, как осколки разлетаются по всей комнате. Представляя, что швыряю ее в лицо Виктору. На третий раз Сабина привезла еду в пластиковой посуде.

Ждать было невыносимо. Почему Шлоссер возится так долго? Неужели нужно так много времени, чтобы организовать побег? Не копает же он тоннель. Я уже и сама была готова рыть землю, только бы сбежать. Я же в средневековом замке! Вдруг тут уже есть тайные ходы? Глупо, но хоть какое-то отвлечение. Если Шлоссер не справится, найду другой выход — просочусь в вентиляцию или отыщу окно без решетки. Что угодно, только бы не оставаться рядом с Виктором.

Я начала простукивать пол и искать любые подозрительные щели. Только эта цель давала силы вставать с кровати и жевать то, что приносили. Этому занятию я отдавала все ночи, застывая днем в блаженном оцепенении. Я обследовала каждый дюйм комнаты и ванной. Оставалась только гардеробная. Я старалась не думать о том, что буду делать, если не найду ничего и там, а Шлоссер так и не выйдет на связь. Тогда у меня больше не будет цели.

Играть по их правилам становилось все тяжелее. Обдумывая перспективу застрять в замке надолго, я испытывала тошноту и отвращение. Даже способность связно думать терялась, не выдержав отчаяния. Такая жизнь — стихия Адаберты. Я представляла себя на ее месте, пропускала через себя ее тщеславие и восторг от мишуры, и становилось легче. Если бы еще можно было научиться лицемерию Виктора, чтобы мать от меня отстала.

Спустя неделю Адаберта снова вывела меня в гостиную и в парк, словно щенка на поводке. Вопрос с балом тактично не поднимался. Виктор отправился на прогулку с нами, развлекая историями строительства замка и жизни своих предков. Некоторые рассказы звучали увлекательно, да и Виктор преподносил каждый, как истинную жемчужину. Он пытался подружиться со мной, старался изо всех сил, но я помнила, как искусен он во лжи, и понимала, что он просто пудрит мне мозги, поэтому лебезить перед ним не собиралась.

Как только Виктор нас покинул, за дело взялась Адаберта. По ее мнению, я вела себя неподобающим образом: не расшаркивалась перед маркизом, не внимала каждому его слову, не выказывала благодарности. Адаберта пыталась меня вразумить, но использовала не те слова и не те доводы.