Книга Облик неизбежности, страница 130 – Виктория Павлова

— Помнишь, ты рассказывал, как твой отец выбрал долг, а не семью. Разбил твоей матери сердце, бросил тебя. Два раза. Ты делаешь то же самое — выбираешь трон, а не семью. Ты сын своего отца. Хочешь доказать ему свою значимость?

Мне было так горько, что злые слова вырывались сами собой. И от сказанного стало стыдно и противно. Я же не такая на самом деле, я не оскорбляю людей.

— Тереза, — выдавил отец. Кажется, он не мог справиться с голосом и прокашлялся. — Я тебя никогда не бросал… Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Ты прав, не понимаю, почему вы с королем покрываете преступления Виктора, — меня уже трясло, но я не могла остановиться. — Почему он не сидит в тюрьме? Потому что член королевской семьи? А если я пойду и убью человека, просто так, меня тоже не накажут?

— Тереза, ты переходишь границы, — он сжал кулаки, вытянулся на стуле и застыл.

В этот момент он показался мне таким растерянным и беспомощным, что я сама растерялась и вцепилась в стул, чтобы успокоить дрожь. Зачем я порчу наши отношения? Во мне так много страха, я не знаю, куда его девать, и он разрушает меня так интенсивно, что задевает окружающих.

— Ладно, а что скажет король об эмпате на троне? Я же неуправляема. Если мой оппонент будет злиться, я тоже разозлюсь. Вы готовы отправить меня на переговоры? — Отец молчал, сосредоточенно слушая, только немного побледнел. — Как я смогу оставаться собой, если каждую минуту кто-то будет претендовать на мое внимание? Могут ли королевы держаться особняком и подолгу оставаться в одиночестве?

Отец прищурил глаза, раздумывая над моими словами, и чуть подался в мою сторону.

— Не думаю, что проблема настолько критична, — в конце концов, произнес он. — Твоя изоляция — спорный вопрос. По-моему, ты отлично держишься в обществе.

Я выпрямилась, переживая обиду и возмущение.

— Тебе стоит поговорить с Адабертой. Она скажет, что я безнадежна и все время путаю вилки.

Отец резко выдохнул, словно его ударили в живот.

— Тереза, я виноват перед тобой, ты права… — начал он.

— Так загладь вину! Я хочу отказаться от трона, как ты. Ты говорил, что это возможно. Помоги мне!

Нужно было удостовериться, что мы поняли друг друга, поэтому я тщательно наблюдала за папиными эмоциями. Нас разделяли три ярда деревянного стола, тарелки, бокалы и его непроницаемое лицо.

— Ты пока не готова, я понимаю. Тебе нужно время, — бесстрастно заключил он.

Протест, вспыхнувший внутри, походил на физическую боль. «Нет ничего хуже сказанных сгоряча слов», — прозвучал в голове голос Келли. И я застыла, сосредоточившись на дыхании и на микроскопической выщерблинке идеально гладкого бокала. Сгоряча уже многое сказано.

— Я устала и хочу спать, — я встала, намереваясь покинуть гостиную. Но когда проходила мимо отца, он поймал меня за руку, многозначительно заглядывая в глаза.

— Тереза, я готов помочь тебе пройти по этому пути. Нельзя игнорировать свое предназначение.

Захлестнула его любовь к давно покинутой стране, тоска по добровольно утраченным возможностям и вина за то, что возложил все это на плечи ребенка. Пусть из самых добрых и искренних побуждений, но он хотел отнять у меня свободу, чтобы занять надежное место в семье, которая когда-то отвергла его, стать частью чего-то более значительного, чем отдельный человек, исполнить свой долг. И еще я почувствовала то, что он напрасно пытался скрыть — разочарование. Я не оправдала его надежд, перечеркнув планы.