Книга Цена любви и мести, страница 84 – Анастасия Разумовская

— Повесить, — бросил холодно.

Отвернулся, подошёл к коню, запрыгнул в седло и поскакал в замок.

Когда Ширан вошёл в спальню и увидел девушку, разметавшуюся во сне на постели, розовую, такую маленькую и нежную, в его рубахе, то замер на миг. Сбросил одежду, залитую кровью, подхватил, зашёл в уборную. Кинул грязные вещи в мусорное ведро, встал под душ, смыл кровь с сапог, тщательно вымылся, вернулся, сгрёб её, тёплую и мягкую, жадно поцеловал губы, распухшие от слёз, солёные, влажные. Заплаканные глаза с мокрыми стрелками ресниц. Тонкую шею, которую так легко было бы сломать одними пальцами. Впадинку ключицы и маленькое ушко, светлеющее среди тёмных прядей.

Ирис всхлипнула, просыпаясь, завозилась испуганно, но он предупреждающе зарычал, и она робко затихла. Ширан быстро расстегнул пуговицы рубахи, спустился губами по белой коже, накрыл маленький сосок и почувствовал, как тот стал твёрдым, почти острым. Девочка несмело коснулась его волос, захныкала что-то невнятное. Что-то вроде «пожалуйста» или «не надо». Ширан откинул одеяло, властно положил руку между её ног, раздвигая их. Она охнула, попыталась отползти. Он схватил её за волосы, грубо, жёстко. Услышал слабый стон. Нашёл и погладил пальцем бугорок клитора. Почувствовал, как её сокровенное место становится будоражаще влажным.

Она осталась. Сама. Не пыталась сбежать. Умничка. Его игрушка. Мокренькая и всхлипывающая под его властной лаской.

Ширан снова раскрыл её губы, вторгся в рот языком, навалился сверху на хрупкое тонкое тело. И зарычал, почувствовав, как его член упруго вошёл в скользкую щель, как Ирис вцепилась в плечи, обхватила бёдра коленями и выгнулась навстречу, тоненько охнув.

Самое ужасное было не в жа́ре, не в изматывающей боли, и даже не в мире, потерявшем вид и цвет. Самое отвратительное было понимание, что он, жалкий и беспомощный, не способен ни самостоятельно помочиться, ни опорожнить прямую кишку.

Эйву было мучительно стыдно, и он бесился. Жизнерадостность Елисель раздражала его до крайности, а от новостей, приносимых девушкой из города, разливалась желчь, как будто принц разом превратился в дряхлого старика.

— То есть то, что это выродок уничтожил не только короля, но также женщин и детей королевской семьи, ты считаешь допустимым? — холодно уточнял он, скрипя зубами то ли от злости, то ли от боли. С некоторых пор обезболивающие мало действовали на принца.

— Ну да, — беспечно отвечала Елисель. — Нет, я против убийства как такового, но сам рассуди, морячок, мог ли герцог Ширан оставить кого-то из Белокурдов в живых? Это было бы неразумно. Рано или поздно кто-либо из горе-принцев непременно поднял бы мятеж, и началась бы междоусобица. Реки крови и тысячи погибших женщин и детей. А ещё столько же умерших от голода, потому что за войной всегда идёт голод. Или то, что это будут дети не королевской крови, не считается? Почём цена благородной крови, не подскажешь? Сколькими простыми людьми можно пожертвовать во имя сохранения жизни королевскому отпрыску? Что почём, так сказать?

Она сидела на его постели и кормила принца супом с ложечки.

— Нет, я понимаю, ты человек военный. Вам в подкорку мозга вшивают преданность конкретной человеческой семье. Оп-оп, без вопросов. Но когда главный жрец вот эту золотую штуку нахлобучит на башку Ширана, прочитав положенные в этих случаях молитвы в правильном порядке, ты же первый под пение гимнов пойдёшь приносить присягу? Новая королевская семья, все дела. Разве нет?