Книга Милфа для генерала дракона, страница 18 – Кристина Юраш

— И знаете, я беспокоюсь за ваше здоровье. Стресс... Горе... Холод... Это опасно для женского организма. Особенно когда рядом нет тех, кто мог бы позаботиться о вас. Если вам нужна помощь, то так и скажите. Я всегда готов помочь. Вам.

От этих слов мне стало не по себе. Холодок пробежал по спине, несмотря на тепло кареты. Он напомнил мне о том дне, когда он появился на пороге и сказал мне правду о выборе генерала.

— Благодарю за беспокойство, доктор, — сказала я тихо. — Но я как-нибудь справлюсь.

— Конечно, конечно, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сошла с его лица. — Просто хотел предложить помощь. Если вам станет плохо... Если вы передумаете... Моя дверь всегда открыта. В отличие от дверей этого дома.

Он поклонился, развернулся и пошёл к своей лошади. А я осталась сидеть в темноте, сжимая в руках остывший пирог. Значит, слухи уже поползли по городу. Это хорошо. Слухи — мои союзники.

Я проснулся от его плача раньше, чем в дверь постучала кормилица.

За последние дни я научился различать этот плач. Голодный — резкий, требовательный, с паузами для вдоха. Испуганный — короткий, захлебывающийся, прерывистый. Недовольный — нытье, переходящее в хныканье.

Этот был тревожным.

В нем не было нужды. В нем была паника. Тонкая, вибрирующая струна, которая заставляла мою кровь густеть и темнеть еще до того, как мозг успевал осознать причину.

Я поднялся раньше, чем успел подумать. Тело действовало само, повинуясь инстинктам, которые я считал погребенными под слоями этикета и военной дисциплины. Ковер глушил шаги, но я все равно старался ступать тише, хотя в этом не было смысла — ребенок уже проснулся.

— Тише…

Мой голос прозвучал хрипло, сорванный со сна. Я наклонился над колыбелью. Маленькое тельце дернулось, затем затихло, почувствовав мое присутствие. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, взял его на руки.

Он оказался у меня на ладонях почти машинально. Так же, как меч когда-то сам ложился в руку, становясь продолжением воли. Легкий. Хрупкий. И одновременно тяжелый, как приговор.

Малыш прижался щекой к моей груди. Его крошечные пальцы, влажные и горячие, цеплялись за край моего камзола с такой силой, что побелели костяшки. Он боялся. Боялся тишины, боялся темноты, боялся того, что мир вокруг него слишком велик и пуст.

Я медленно прошелся по кабинету. Шаг. Еще один. Ритм успокаивал. Не его — меня.

За окном шел дождь. Он не прекращался со вчерашнего дня, превратив сад в размытое серое пятно, где деревья казались скрюченными стариками, молящими о пощаде. Капли барабанили по стеклу, создавая монотонный, гипнотический шум, который обычно помогал мне думать. Но сегодня мысли были липкими и неприятными.

Я подошел к окну, не выпуская сына из рук. Малыш сопел, вдыхая запах моего тела.

Карета стояла там же.

Черная, уродливая, жалкая клякса на мокром гравии. Она перегородила дорогу, как опухоль, как заноза, которую невозможно вытащить, не вскрыв плоть.

Неужели…

Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул, обнажив зубы в гримасе, далекой от веселья.

Она действительно решила взять мой дом в осаду. Без солдат. Без осадных машин. Без припасов. Одной каретой. Одним упрямством. Одной ненавистью, которая, казалось, питала ее лучше любого хлеба.