Книга Рыжее проклятие Инквизиторов, страница 71 – Тина Солнечная

Я не шелохнулся. Он мог кидаться словами. Мог кричать, угрожать. Но я уже сделал выбор. И ничего в его ярости не изменит того, чью сторону я выбрал.

— Моя женщина или нет — это не твоё дело, отец, — выдохнул я ровно, сдерживая гнев, что кипел под кожей. — Но даже если бы и была — ты не имел права.

— Не имел права⁈ — он шагнул ближе, и голос его стал громче, но всё ещё не выходил за пределы контролируемого гнева. — Я глава рода. Я командую этим домом. Ты — всего лишь мой сын, и пока носишь моё имя — подчинись.

Я стиснул зубы.

— Я подчинился. Когда привёл её сюда. Когда дал ей ошейник. Как ты велел! Я сделал всё, что ты хотел. Но когда она стоит перед тобой голая и плачет —

я не буду делать вид, что это нормально. Никогда.

Отец замолчал. Несколько долгих секунд.

А потом рассмеялся — коротко, сухо, будто с горечью.

— Значит, так, — бросил он. — Раз ты так к ней привязан — пользуйся. Развлекайся. Делай, что хочешь. В конце концов, раньше мы даже имени ведьмы не могли узнать. А эта — сама тебе его прошептала, не так ли? Небось, когда ты ее первый раз трахнул.

Он подошёл к столу, медленно натягивая рубашку, и не смотрел на меня.

— Пока она приносит пользу — пусть будет. Твоя игрушка. Твоя ласковая тварь.

Он застегнул последнюю пуговицу, развернулся и бросил через плечо:

— Но будь уверен, Ланс. Я это так не оставлю. Никто не смеет мне перечить. Даже ты.

И вышел из кабинета, оставив после себя тишину — тяжёлую, удушающую, как запах гари после пламени.

Когда за отцом закрылась дверь, я остался один — среди тяжёлой тишины, пропитанной кожей, пеплом и гневом. Кабинет будто сузился, стал тесным, душным, как клетка, в которой воздух больше не насыщает лёгкие, а только давит изнутри.

Я прошёлся по комнате, остановился у окна, опёрся руками о подоконник и закрыл глаза.

Какой же я дурак.

Всё выдал. Пусть не прямым признанием, но каждое слово, каждый взгляд — кричали о том, что она для меня больше, чем «исследование», больше, чем ведьма. Больше, чем позволено.

И он это понял.

Не стал кричать. Не стал угрожать. Именно поэтому всё стало только хуже.

Пока он молчит — я на крючке. И не знаю, когда он дёрнет леску.

Он позволил мне оставить её рядом. Сказал — развлекайся, пользуйся. Слова, брошенные с таким презрением, будто я приравнял её к мебели в этом доме. Но в этих словах не было нищего милосердия. Это была ловушка, ловко брошенная под маской «отцовской уступки».

Он не сдаст меня Совету. Пока. Не потому что заботится. А потому что наблюдает. Ждёт, когда я оступлюсь окончательно. Или принесу нашей семье пользу.

Я провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали едва-едва. Даже зная, что каждый мой шаг теперь — по лезвию, даже понимая, что поставил под удар и себя, и Арно, и саму Арию…

Я бы сделал это снова.

Потому что смотреть, как он стоит над ней, как его тень ложится на её плечи,

как он бросает на неё взгляды, от которых хочется вырвать ему глаза —

это было невыносимо.

Она дрожала. Смотрела на него, как зверёк, загнанный в угол. А он наслаждался этим. Давлением. Страхом. Как всегда.

Нет. Я не позволю ему коснуться её снова. Не позволю никому. Потому что она — моя.

И я буду защищать её. Даже если ради этого придётся встать против всего мира. Даже если в конце — сгорю сам.