Книга Царевна по обмену. Между Финистом и Кащеем, страница 76 – Мия Рия

Одежда начала исчезать — не плавно, не элегантно, а будто сама собой, как декорации в театре абсурда. С пуговицами я, кажется, не справилась: они просто отрывались и в панике разлетались в разные стороны, рукава вывернулись наизнанку, а джинсы загадочным образом оказались на люстре.

— Ты специально так делаешь? — выдохнула я, пытаясь разобраться в хитросплетении ткани на моей руке.

— Что именно? — хрипловато усмехнулся он, безуспешно пытаясь вытащить мою голову из горловины, которая грозила стать моим вечным пленом.

— Создаёшь хаос, — он наконец избавил меня от оков ткани и отбросил её в сторону, где она аккуратно приземлилась на вазу с цветами. Ваза возмущённо звякнула.

— Это не хаос, — он наконец высвободился из объятий последней одежды, глаза блестели от смеха и чего-то ещё, глубокого и настоящего, — это творческий беспорядок. Признай, так интереснее, чем по инструкции.

Воздух стал сладким, как запретный плод… и, кажется, слегка пах бесшабашностью и авантюрой. Я слышала его дыхание — рваное, сбившееся, и своё, такое же. Мы дышали в унисон, как два марафонца на финишной прямой, которые вдруг поняли, что финиш — это только начало. На полу образовалась целая карта потерянных вещей, живописно раскинутых, будто сдавшихся на милость победителю. Причем победителями были мы оба. Его джинсы — скрутились в узел, будто решили сыграть в канат; порванная рубашка — где-то в ногах.

— Кажется, мы и правда устроили стихийное бедствие, — пробормотала я, уткнувшись ему в плечо.

— Стихийное счастье, — поправил он, и его дыхание щекотало мою шею, вызывая волну мурашек, которые побежали вниз, как каскад искр. — Ради его последствий я готов вызывать такое бедствие регулярно.

Я разнежилась в его уютных объятиях, отпуская вожжи самоконтроля.

— Видеть тебя такой — это отдельное удовольствие, — прошептал он, оглаживая моё отведённое колено.

Я была лишена способности говорить и издала лишь ломкий вздох, опускаясь всё ниже в глубины мерцающей бездны.

— Не бойся. Как я и обещал, — будет приятно и совсем не больно, — я поймала его озорной взгляд, силясь вспомнить, что и когда он обещал…

«Кажется, это утро — самое лучшее в моей жизни», — подумала я, разглядывая профиль Лютомира. Как приятно находиться именно здесь и сейчас. Солнце пробивалось сквозь шторы, птички пели что-то подозрительно мажорное, а Лют мирно сопел рядом — идеальный кадр для открытки «Утро после».

Но внутренний голос, этот вечный паникёр с дипломом философа, не дал идиллии развернуться в полной мере. Он шептал:

— Интересно, Рейвен и его… хмм… назовём её «коллега по романтическим проектам» — тоже чувствовали что-то подобное?

Эта мысль стала настоящим ядом, разъедающим моё счастье. Все те картинки, которые прокручивало сознание в качестве светлых идеалистичных иллюстраций нашей с Лютом близости, вдруг превратились в другое кино. Жанр сменился с «романтической комедии» на «жёсткую эротику», а в главных ролях — Желанна и Рик. Это было противно.

Я прикусила губу. Какая мне разница, что чувствовал он и — тем более — она? Почему я сравниваю? Почему не могу просто быть здесь и сейчас? Почему его призрак стоит между нами, как третий, непрошеный гость, который ещё и принёс с собой альбом своих студенческих фото — с подписями на полях: «А вот тут я чищу перья. А тут — впервые разбил чьё-то сердце».