Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 7 – Ника Мур

— Иди ко мне, Прош, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста, найди меня быстрее, чем этот старик поймет, какую змею он пригрел на груди.

Ветер за окном подхватил мой шепот и унес его в сторону Серых гор, туда, где скальпель в руках гения менял судьбу этого забытого Богом мира.

Глава 3(Прохор/ Генри)

Запах дистиллированного спирта вперемешку с вонью немытых тел и запекшейся крови — вот мой личный аромат этого мира. За пять лет я привык к нему больше, чем когда-то к парфюму из дьюти-фри или запаху новой кожаной обивки в моем «Мерседесе».

— Держи его крепче, Ганс. Если он дернется, я перережу ему бедренную артерию, и мы тут все утонем в его грехах, — я не поднимал глаз от раны.

Мой голос звучал сухо и глухо из-под куска плотного льна, которым я обвязал лицо. В этом чертовом средневековье не слышали о масках, но я приучил своих помощников: в моей операционной рот должен быть закрыт. Буквально и фигурально.

Ганс, бывший десятник наемников, которому я три года назад буквально по кусочкам собрал раздробленное колено, навалился всей своей массой на плечи пациента. Пациент — здоровенный детина с пробитым бедром — уже не кричал. Он только хрипел, пуская кровавые пузыри. Солома, которой был набит матрас, шуршала под его конвульсиями.

— Скальпель, — я протянул руку, не глядя.

Ганс подал мне инструмент. Это был не тот изящный стальной клинок, к которому я привык в Москве. Этот я выковал сам, из лучшей стали, которую смог найти на севере. Он был грубоват, но заточен до состояния бритвы.

Я вошел в плоть. Сопротивление тканей, знакомый хруст фасции. Мой мозг, когда-то принадлежавший ведущему кардиохирургу Прохору Ивановичу, сейчас работал в режиме автопилота. Здесь я был Генри, бароном фон Шталем, «мясником», как шептали за моей спиной.

Железный наконечник арбалетного болта застрял глубоко, зацепив кость. Одно неверное движение — и парень истечет кровью за три минуты. В этом мире нет гемостатиков. Нет переливания. Только мои руки и чистое везение.

— Зажим, — скомандовал я.

Вместо аккуратного инструмента в мою ладонь легло нечто, больше похожее на ювелирные плоскогубцы. Я стиснул зубы. Работа в таких условиях — это всё равно что пытаться починить швейцарские часы топором. Но я справлялся. Пять лет практики в Эдельгарде научили меня импровизировать там, где любой другой просто опустил бы руки.

— Достал, — я бросил окровавленный кусок железа в медный таз. Звон металла о металл прозвучал как выстрел. — Шелк. Быстро.

Пока я накладывал швы, стараясь соединить края рваной раны, тяжелая дубовая дверь в лазарет распахнулась. В проеме, на фоне тусклого света факелов, застыла высокая, костлявая фигура.

Брат Иероним. Орден Чистоты собственной персоной. От него всегда пахло старой бумагой и фанатизмом.

— Опять вы оскверняете плоть, барон? — его голос, высокий и визгливый, резал пространство не хуже моего скальпеля. — Вы лезете туда, куда дозволено смотреть только Создателю. Это гордыня, фон Шталь. И она приведет вас на костер.

Я даже не повернул головы. Последний стежок. Узел. Обрезать нить.

— Иероним, если вы не закроете дверь с той стороны через три секунды, я решу, что у вашего Бога сегодня выходной, и препарирую вашу челюсть, чтобы выяснить, почему она производит столько лишнего шума, — я разогнул спину. Поясницу ломило. — Ганс, выведи гостя. И принеси мне уксусной воды.