Книга Викино лето, страница 44 – Леон Монтан

— Смотри внимательнее, — прошептал Иван, его голос был совсем близко, его дыхание щекотало ей ухо, посылая волну приятного озноба. — Говорят, он светится в темноте.

Они продолжали идти, их плечи едва касались друг друга, каждый шорох, каждый звук казался усиленным, а деревья вокруг них словно шептали древние тайны. Поиск цветка папоротника был лишь предлогом. На самом деле они искали нечто иное – друг друга, самих себя в этой таинственной ночи. Иван остановился, притянув ее к себе, и Вика оказалась прижата к его молодому, сильному телу. Она почувствовала его горячее дыхание на своих губах, и мир вокруг нее, кажется, перестал существовать, сузившись до этой единственной точки, до этого притяжения. Его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая.

Иван наклонился еще ближе, его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая. Затем он поцеловал ее. Сначала это было мягко, осторожно, словно он пробовал ее вкус, как пробуют спелую ягоду. Но затем поцелуй стал глубже, страстнее, его губы обхватили ее, а язык проник внутрь, исследуя, притягивая. Вика ответила ему с не меньшей жаром, ее руки обхватили его шею, притягивая его ближе, а тело инстинктивно прижалось к его крепкой груди. Это было совсем другое, чем с дедом Матвеем. Не та опытная нежность, а дикая, необузданная страсть, молодая и голодная, бьющая через край. Ее голова кружилась, а внизу живота разгорался огонь, который теперь полыхал с новой, почти пугающей силой, пронизывая каждую клеточку.

Его руки, сильные и молодые, скользнули по ее спине, затем опустились ниже, к ее талии, притягивая ее еще ближе, пока между ними не осталось ни малейшего просвета. Он оторвался от ее губ, чтобы осыпать поцелуями ее шею, ключицы, и Вика чувствовала, как ее кожа горит под его прикосновениями, словно под лучами полуденного солнца. Его пальцы умело нашли пуговицы на ее легком летнем сарафане, и ткань медленно, шурша, начала расходиться, открывая ее плечи, затем грудь. Холодный ночной воздух коснулся ее горячей кожи, вызвав волну мурашек, но это был приятный холод, контрастирующий с внутренним огнем, что бушевал внутри.

Вика не сопротивлялась. Ее разум был затуманен, а тело горело от желания. Она лишь отвечала ему, ее пальцы расстегивали пуговицы на его рубашке, чувствуя его крепкое, молодое тело под тканью, его напряженные мускулы. Ночной лес вокруг них казался живым, его запахи, шорохи, отдаленные крики ночных птиц – все это только усиливало ощущение тайны и свободы, придавая происходящему почти мистический оттенок.

Они опустились на мягкую, влажную землю, усыпанную опавшими листьями и мхом, которые амортизировали падение. Егор быстро освободил ее от остатков одежды, и Вика почувствовала, как ночной воздух ласкает ее обнаженное тело, вызывая легкий озноб, тут же сменяемый жаром. Он целовал ее всю – губы, шею, грудь, живот, и каждое его прикосновение, каждый его поцелуй вызывал волну мурашек, которые бежали по ее телу. Ее стоны становились громче, они сливались с шорохом листвы и отдаленным шумом реки, превращаясь в единую, древнюю песню.

Затем он вошел в нее. Это было быстро, мощно, почти дико, как стихия. Вика вскрикнула, ее тело выгнулось, и она почувствовала, как Егор наполняет ее, как его молодое, горячее тело движется в ней с неистовой страстью, с первобытной силой. Это было совсем не так, как с дедом Матвеем. Там была нежность, опыт, здесь же – грубая, первобытная сила, которая захватывала ее целиком, не оставляя места для мыслей, только для чистого, неразбавленного ощущения, почти боли, смешанной с удовольствием. Ее бедра инстинктивно поднимались навстречу его движениям, ее руки обхватили его спину, ее ногти впивались в его кожу, и она чувствовала, как ее тело превращается в сгусток желания, нарастающего с каждой секундой. В этом танце, под покровом Купальской ночи, среди древних деревьев, она отдалась ему целиком, без остатка, растворяясь в ощущении его молодого, сильного тела, в его страсти, в этом древнем, первобытном зове, что эхом отзывался в каждом уголке ее существа.