Книга Чернобыль, любовь моя, страница 16 – Надежда Петренко

Женщина с удивлением воззрилась на меня. Потом хмуро сказала:

— А ничего не будет. Стирайте дальше. Только много не берите, этот порошок здесь не достанешь, надо беречь.

(Пожалуй, с точки зрения радиационной безопасности это было единственное мое верное действие в Зоне.)

* * *

Ужинать мы пошли в столовую на улице Кирова, тот самый барак, что я видела вчера днем. Огромный, как ангар, в народе он был прозван «кормоцех», «кормушка», «эс тэ о» (СТО – до сих пор не знаю, как расшифровывается эта аббревиатура), и там питалась бо́льшая часть ликвидаторов. Перед ним на земле блестела огромная лужа – в корыто для «дезактивации» постоянно текла вода из протянутого откуда-то шланга, а из корыта она, естественно, вытекала на асфальт. С большим трудом мне в моих босоножках удалось преодолеть это препятствие, не замочив ног, как и нескольким женщинам, неуклюже скакавшим рядом. Никаких других средств контроля и борьбы с радиацией и здесь не было.

Внутри, в неярком свете дневных ламп, открывалась взору картина слегка фантасмагорическая и немного пугающая. Сотни людей в одинаковой одежде сидели за колченогими столами и ели алюминиевыми ложками и гнутыми вилками из железных мисок, стоящих на подносах; другие толпились в очереди у стойки раздачи, протянувшейся во всю длину зала справа. Над всем этим оруэлловским, из «1984», пейзажем на балкончике торчал одинокий глаз телевизора.

Впрочем, в очереди меня пропустили вперед; Вовка был рядом, хоть и виновато улыбался, как бы извиняясь за все это, но рядом; по телевизору крутили мультики, «Ну, погоди!». Мы обменяли два Вовкиных талона с надписью «Ужин» на два подноса с мисками супа и мяса с картошкой, стаканом чая и пачкой сметаны.

Уплетая этот «ликвидаторский» ужин, я старалась не смотреть по сторонам: у этих людей, сидящих вокруг, которых я бесконечно уважала за героизм, за святую самоотверженность, были такие пустые лица, что у меня внутри начало шевелиться что-то нехорошее, что-то похожее одновременно на сомнение и на ужас…

На следующий день я уезжала. Сначала спецавтобусом в Киев, а потом – поездом в Москву. Перед отъездом забежала к Троицкому, и он на внушительном бланке напечатал для меня что-то вроде вызова: «Товарищ Петренко Н. П. приглашается для работы в обслуживающем персонале Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и в ОИиМС. Просьба оказывать содействие».

Странная аббревиатура меня заинтриговала:

— А что это – ОИиМС?

— Ну вот, приехали. Что же ты, не знаешь, где работать собираешься? ОИиМС – наш отдел: отдел информации и международных связей.

Юридической силы эта бумага не имела, никаких гарантий не давала, но кое в чем мне все же помогла: я показала ее начальнику вокзала в Киеве, и он продал мне билет в Москву на тот же вечер без очереди, хотя официально билетов из Киева на ближайший месяц не было никуда.

Я ехала домой, чтобы через три дня вернуться обратно. В Зону. Насовсем.

В Москве была среда. В Москве было лето, солнце, родители, дед с бабкой, друзья, наконец.

В Москве не было Володи.

И не было радиации…

Впрочем, я ведь уже все решила. И меня там ждут.

Родители, конечно, в ужасе. Бабушка плачет навзрыд, у нее плохо с сердцем. Бабушку очень жалко, она ни при чем в моей истории чернобыльской любви.