Книга Ловушка для сверчков, страница 36 – Владимир Медведев

Вначале Юрганову показалось несообразным, что он чисто говорит по-русски, да еще стихами. Неудивительно, если на родном языке декламирует русский актер, но мавр-то был настоящий, подлинный! И страстью он пылал не русской, а мавританской, открыто и демонстративно себя выражающей. Юрганов уже не различал, на каком языке тот говорит. Мавр скалил зубы, вращал налитыми кровью глазами, но, несмотря на неконтролируемые эмоции, речь его оставалась складной и благозвучной:

Потрясенный, режиссер буквально впитывал каждый его жест, каждую судорогу лицевых мышц и думал: «Вот оно, подлинное чувство! Вот она, механика страсти! Вот что необходимо во что бы то ни стало запомнить, чтобы потом перенести на сцену, передать актерам…»

Генерал навис над распростертой на ложе Ольгой, и все театральные мечтания Юрганова разом улетучились. Он впервые понял, что в действительности скрывается за привычными нам шекспировскими условностями – стихотворной речью, потоком метафор и прочей театральщиной… Какой, к чертям, Шекспир! Банальное бытовое преступление! Бытовуха. Один соврал. Другой поверил. Третий не так понял. А тот счел себя оскорбленным. И все! Убийство. Во всем его физиологическом ужасе. Со всеми судебно-медицинскими подробностями – лопнувшими капиллярами, сломанными хрящами, странгуляционными гематомами… Именно так происходят насильственные смерти – тупо, нелепо, бессмысленно. Омерзительно банально. Бедной девочке Дездемоне пришлось испытать то, что испытывали многие другие бедные девочки, – ужас и непонимание, когда добрый и нежный мужчина внезапно обращается в чудовище, монстра Чикатило. Страшно именно это внезапное перевоплощение. Совершенно неважно, что воображает убийца, убивая, какие иллюзорные картины ему мерещатся. Неважно и то, где совершается убийство, – в глухой лесополосе или в уютной супружеской спальне. Сейчас оно вершилось на студийной сцене, и режиссер с ужасом осознал: если не вмешаюсь, этот громадный черный мужик задушит Ольгу Берсеневу и тогда всем планам конец. Нагрянет полиция, затем следствие, суд… Да что там планы – ему самому, Кириллу Юрганову, конец! С него спросят: как это могло произойти? Почему допустили? Почему не предотвратили? А-а-а, так выходит, вы сами спровоцировали? Подстрекали к убийству. С какой целью?

— Стоп! Стоп! – заорал он. – Хватит!

И в тот же миг наваждение рухнуло. Пропало. Рядом с топчаном стоял маленький мальчик Миша. Юрганов не мог прийти в себя. Неужели это он изображал сейчас зловещего убийцу Отелло? Имелось только одно объяснение: проклятый мальчишка владеет наивысшим мастерством, доступным актеру, – способностью к трансляции. Образно говоря, это такое мощное нанесение образа на носитель, что виден только образ, а подложка, то есть актер, словно бы исчезает. Он словно бы становится одновременно и проектором, и экраном, на который транслируется образ. Что-то вроде наведенной коллективной галлюцинации. Режиссер никогда прежде не видел трансляцию в действии и не особенно верил, что она вообще возможна. Слышал, конечно, всякое. Индийские факиры, Михаил Чехов, деревенские колдуны… Но кто ж всерьез в такое поверит?