Книга Малинур. Часть 1, страница 35 – Андрей Савин

— Какой острый! Хорошо сохранился, если ему действительно столько лет. А что это за крылышки отчеканены у основания? Да ну! Немецкий орёл, что ли? Так это фашистский штык, наверно; какая тысяча лет?! – Офицер снисходительно улыбнулся, показывая собеседнику увиденное клеймо.

Али даже не взглянул:

— Там знак благого духа фраваши, о котором в своём откровении говорил пророк Зардушт. Ты знаешь, кто это? Посмотри внимательно: клеймо сильно истёрлось. И будь аккуратней, акинак уже сделал тебе предупреждение.

Кузнецов осторожно переложил кинжал в левую руку, слизнул алую каплю с подушечки пальца.

— Слышал… – протяжно ответил он и, прищурив глаза, поднёс чеканку к свету настольной лампы: – Действительно, как интересно выполнено. Когда-то бороздки, наверно, были залиты золотом – с края в глубине виден ещё блеск. Да, это не свастика; в центре просто круг, а сверху, похоже, человеческий профиль. Любопытная вещичка. Откуда он у тебя? – Офицер спрятал акинак в ножны и положил его ровно посредине между собой и собеседником.

— Кинжал передаётся по наследству. Год назад, будучи при смерти, отец завещал его мне. А на следующий день он резко пошёл на поправку. Отец сказал: это была воля Всевышнего, потому что акинак просто так не попадает в руки никому. И к тебе, кстати, тоже. Любой, кто хоть раз сжал рукоять кинжала, становится его слугой. Кому он доверился, тому уготованы священная миссия защитника и помощника или смерть. Не спрашивай только, защитника кого. Никто не знает, кроме самого акинака; он выбирает достойных. И пока человек не докажет своей богоизбранности делами, ему нельзя прикасаться к лезвию.

Повисла пауза. Оба смотрели на лежащий между ними артефакт.

Первым заговорил Кузнецов:

— Какими делами?

Али просто пожал плечами и, посмотрев в потолок, поднял кверху ладони.

— Не знаю. Всевышний ведает. Аллах, Бог, Дхарма, Ахура-Мазда, Яхве, Брахман… может, твой Ленин. Выбирай, кто больше нравится, и слушай. Если он истинный, то всё тебе скажет.

Сергей, сам того не замечая, украдкой взглянул на портрет Ленина.

— А если не скажет?

— Если он истинный, а ты умеешь слушать – обязательно скажет. Если не умеешь, то обязан научиться, вернее, прийти к этому состоянию слушания. Кинжал готов ждать. Иначе ты становишься ему не нужен здесь, на земле…

Рука офицера невольно потянулась к ножнам. Он крепко обхватил рукоять, не поднимая оружия со стола.

Али продолжил:

— Самый древний владелец, о коем известно моей семье, – это предок по мужской линии в тринадцатом колене. Он первый мусульманин в нашем роду, а его отец – последний зардушит. Пришедшие полчища Тамерлана вырезали огнепоклонников. В четырнадцатом веке прапрадед принял ислам шиитского толка и сразу подвизался к общине исмаилитов, где вскоре стал пиром – главой общины. До прихода советской власти все мои деды были пирами, хотя всегда и вера зардушитов, и наша подвергалась гонениям. Этот пост наследовался, а с ним передавался акинак. Потом светская власть разрушила религиозные структуры, и пиров перестали избирать. Остались халифы – местные главы небольших общин. До болезни таковым был и мой отец.

Кузнецов разжал пальцы, посмотрел на порез – крови уже не было – и широко улыбнулся:

— За столько лет никто так и не понял, кому должны помогать эти избранники и кого защищать? Да уж! Сначала ты заставил меня поклясться перед портретом товарища Ленина, а теперь говоришь, что надлежит узнать у него имя моего тайного подзащитного. Интересно, как? Не в мавзолей же идти. – Сергей снисходительно засмеялся. – Ладно, давай закончим то, с чего начали разговор. Только прежде теперь ты должен поклясться мне в трёх вещах. Готов?