Книга Малинур. Часть 1, страница 134 – Андрей Савин

Военачальник отложил письмо, размышляя над прочитанным. Потом достал перо и выписал ключевые моменты в своеобразный походный блокнот, сшитый из маленьких тонких кусочков жёлтого пергамента: «Карун – золотая пристань, Бамиан, Сиддхартха».

«Интересно, откуда Таис узнала это? Неужели в дороге ей встретился ещё кто-то из мобедов или мудрый дастур?» Он макнул перо в сепию и, припоминая разговор с девушкой, дополнил запись именами оставшихся в живых хранителей Авесты: «Мельхиор, Каспар». В этот же момент ему вспомнились и слова умирающего наёмника Патрона, который назвал себя «плохим учеником Мельхиора» и признал своим акинак, что воткнули в грудь царя Дария. Птолемей достал персидский кинжал, взвесил его в руке, размышляя о столь интересном совпадении: «Может, Патрон был знако́м с хранителем Авесты? Жаль, что мы так поздно нашли беднягу… Судя по реакции наёмника, кинжал, вероятно, подарок его учителя». Военачальник повернул клинок к пламени свечи, так как заметил на нём у самой гарды какую-то чеканку. Чтобы разглядеть клеймо, хотел взяться за лезвие, но пальцы сами разжались, и кинжал выпал из рук. Наклонился. В темноте под столом попытался нащупать рукоять, однако, прикоснувшись к лезвию, сразу отдёрнул руку – из пальца потекла кровь. Выругался. Пришлось опуститься на колени и залезть под стол со свечой. Акинак лежал лезвием в его сторону, и в отблеске пламени у основания сиял знак фаравахара.

— Хороший кинжал, – вслух произнёс Птолемей, – в руки не даётся и ещё заставил упасть перед ним на колени.

Убирая холодное оружие, притрагиваться к лезвию он больше не решился.

В конце письма Таис напомнила о своём подарке, который ему следует носить, и о молитве, что обладает силой преображения духа. Саму молитву Таис написала ниже на персидском языке и продублировала на греческом. Птолемей до этого ни разу не удосужился прочесть её текст, вышитый подругой на хитоне. И сейчас его опять словно что-то останавливало. Ему показалось, кто-то даже прошептал в углу палатки: «Не читай, не читай, не чита-а-ай…» Пламя свечи дрогнуло, тени на стенах зашевелились, и подволок шатра слегка качнулся, словно вздохнул. Мужчина отложил пергамент и опасливо огляделся, понимая умом, что это были всего лишь ветер и сквозняки. А потом, будто хотел обмануть кого-то, резко схватил письмо и под шум затрепетавшей от порыва ветра ткани палатки громко прочёл:

— Как наилучший владыка, так и судья, избираемый в согласии с истиной, утверждай силу действий, происходящих от жизни, проводимой с Благим помыслом, ради Мудрого пастыря бедных.

Полог на входе откинуло порывом в сторону, пламя свечи неистово заколыхалось, но не потухло. Тени запрыгали, причудливо гримасничая на пропитанном льняным маслом полотне. Птолемей улыбнулся и прочёл молитву ещё несколько раз, пока всё не стихло.

— … ради Мудрого пастыря бедных, – задумчиво повторил он последнюю фразу, глядя на свечу и не видя, как сзади его собственная тень разрослась почти на всю стенку, словно готовясь кинуться ему на спину. – Ничего не понятно, – в конце концов произнёс мужчина и свернул пергамент.

Тут же пламя потухло, и тень поглотила всю палатку. Птолемей почувствовал усталую ломоту в конечностях, веки отяжелели. Он с трудом перебрался на кровать, где почти мгновенно уснул.