Книга Бетонное алиби [сборник], страница 79 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Он должен это понять, — холодно ответил Гуров. — Это часть давления. Он должен увидеть, что мы не боимся идти до конца. Что его система прикрытия дала трещину. И тогда у него останется последний выбор: попытаться спасать себя, бросив Рыкова, или попытаться спасти обоих, что уже невозможно. В любом случае он сделает ошибку. А мы ее зафиксируем.

— Черт с тобой, — тихо произнес Орлов. — Действуй. Наблюдение будет через час. Докладывай лично обо всем. И, Лев… Береги себя. И Стаса. Зверь загнан в угол. Укусит обязательно.

— Понимаю, — сказал Гуров и положил трубку.

Он остался один в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. За окном была ночь, но город не спал. Где-то там, в своей квартире или в своем кабинете, Дмитрий Рыков еще не знал, что с этой минуты за каждым его шагом будут следить невидимые глаза. А Виктор Семенович Галкин, вероятно, уже лихорадочно обзванивал свои контакты, пытаясь понять, почему его просьбы «урегулировать вопрос» перестали работать.

Гуров подошел к окну, раздвинул жалюзи. Внизу текли огни машин. Обычная московская ночь. Но где-то в этом потоке уже ехала ничем не примечательная машина с людьми, которые сядут под дом Рыкова и начнут свою невидимую вахту. Первый, тихий выстрел в начинающейся открытой войне. Завтра все изменится. Но сегодня была эта тишина, полная напряжения перед боем. Он погасил свет в кабинете и вышел в коридор, где его ждал микроавтобус и твердое, безоговорочное понимание: назад пути нет.

Конспиративная квартира находилась в обычной панельной девятиэтажке на окраине Москвы. Четвертый этаж, три комнаты, мебель из дешевого ДСП, запах свежей краски и пыли. Крячко организовал ее через доверенных лиц еще в начале расследования — на такой случай. Светлана сидела на краю дивана в гостиной, кутаясь в большой вязаный плед, хотя в квартире было душно. Перед ней на столе стоял недопитый стакан чая. Она выглядела на десять лет старше, чем на фотографии в личном деле архитектора: темные круги под глазами, обветренные губы, взгляд, цепляющийся за каждую тень в углах.

Гуров вошел первым, оставив Крячко у двери наблюдать за лестничной клеткой. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула — бытовой, успокаивающий жест.

— Светлана Игоревна, — сказал он, садясь напротив, но не слишком близко. — Благодарю, что согласились на встречу. Вы в безопасности здесь. Это место не фигурирует ни в каких документах.

Она кивнула, но ее глаза метнулись к зашторенному окну. Гуров зафиксировал детали: мелкая дрожь в пальцах, сжимавших край пледа; нога, поджатая под себя — защитная, закрытая поза; дыхание поверхностное, учащенное. Страх был в ней трехслойным. Первый, верхний — страх физической расправы. Он читался в том, как она вздрагивала от каждого шума за стеной. Второй, глубже — страх системы. Того, что любые гарантии окажутся фикцией, что Галкин достанет ее где угодно. И третий, самый глубинный — страх самого правосудия. Неверие в то, что закон может победить тех, кто его давно приватизировал. Ее недоверие было не к Гурову лично, а к институту, который он представлял. Именно этот третий слой и предстояло пробить.

— Мы располагаем исчерпывающими доказательствами хищений по проекту «Енисей», — начал Гуров, не повышая голоса. — Финансовые документы, образцы некачественного бетона, данные о подмене материалов. Этого достаточно для возбуждения уголовного дела о мошенничестве в особо крупном размере. Но для дела об убийстве и для привлечения организаторов нужны свидетельские показания. Ваши показания. Те пометки, которые вы оставили в документации — они бесценны. Но это косвенная улика. Нам нужны ваши слова, оформленные протоколом.