Книга Амурские волки, страница 154 – Коллектив авторов

Матросы и слова не ответили на это и разошлись. На левом берегу Амура в этом месте было почтово-телеграфное отделение.

С парохода была спущена шлюпка, и инспектор сам отправился на берег.

— Телеграмму посылать поехал, – догадались матросы. – А как же, такое дело!

— Тут и прокурор, и губернатор сам, небось, в затылках зачешут.

— Чего им чесать-то? Не они будут отвечать.

— А вот Покосов, так тот зачешет, когда его заберут да в тюрьму засадят.

Между тем Марфа окончательно увлеклась Балюшевичем. Она не могла прожить одного дня без него. А так как на квартиру к Балюшевичу ходить каждый день было небезопасно, то они стали видеться везде, где только можно: и на улице, и на бульваре, и на рейде в пароходах, и у знакомых… и даже в католической церкви, которую Балюшевич посещал аккуратно каждое воскресенье. Против последнего Балюшевич протестовал. Он был человек религиозный, и ему претили «греховные свидания в Храме Божием».

— Ну, я не подойду к тебе, – виновато оправдывалась Марфа. – Я буду стоять где-нибудь в уголке: ты и не увидишь меня. Я только хоть взгляну на тебя… одним глазком.

И она приходила в костел раньше всех и пряталась по углам, не спуская глаз с входной двери. Когда Балюшевич входил, она вся вспыхивала, как румяная заря, и губы ее шептали вместо молитвы:

— Милый, милый! Дорогой!

Ее тянуло к нему тысячами нитей, и она невольно делала два-три шага по направлению к нему, но тотчас пугалась: «Ах, увидит! Рассердится!»

И она опять пятилась назад, в темный угол. Но Балюшевич чувствовал на себе ее взгляд и оглядывался.

Марфа вся замирала. А по лицу Балюшевича пробегала недовольная гримаса, сменяясь любезной улыбкой. Ему было досадно, что он отвлекается от молитвенного настроения, но природная вежливость побеждала досаду, и он ласково кивал. Марфа вся расцветала: «Милый, милый! Любит, не сердится».

По окончании службы они, как бы случайно, встречались у выхода и шли вместе квартала два-три.

— Ты не сердишься? – спрашивала Марфа Балюшевича, заглядывая ему в глаза.

— Могу ли я на тебя сердиться? – отвечал он, но тут же добавлял: – Все же было бы лучше, если бы ты не ходила в костел. Грешно это.

— Не могу я, милый. Прости. Как только подумаю, что ты будешь в костеле, что я могу тебя увидать, так меня и потянет, и… я не владею собой: ноги сами несут меня. Не сердись, милый!

— Я не сержусь, дорогая! Успокойся.

И он пожимал ее руку. Она вся расцветала и была счастлива.

— Ах какой ты хороший!

А когда они встречались вечером на бульваре, она старалась как-нибудь незаметно поцеловать его и не всегда делала это достаточно осторожно. Часто какая-нибудь соседняя парочка замечала ее рискованный маневр, и по ее адресу отпускались шуточки.

— Ах, дорогая, будь осторожнее, – останавливал ее в таких случаях Балюшевич. – Пойдут сплетни.

— Э, пусть их! – с досадой говорила она. – Не могу я, не могу! Быть с тобой рядом и не целовать!

Это ей казалось совершенно невозможным, немыслимым. В гостях у знакомых она старалась увести его куда-нибудь в отдаленную комнату и там бросалась ему на шею и с дрожью прижималась к нему, забывая всех и все.

— Осторожнее, увидят! – предупреждал Балюшевич.

— Пусть видят! – почти стонала она в истоме страсти. – Пусть! Пусть видят! Ты тогда женишься на мне: ты благородный человек, не покинешь опозоренную девушку.