Книга Амурские волки, страница 134 – Коллектив авторов

— Дешево обошлось. Спроси он тысячу рублей, и тысячу пришлось бы уплатить.

А в тюрьме в это время ликовали. Лебедев под диктовку Сахалинца написал следователю прошение о вызове свидетелями Лесного Деда и Никиты. В прошении для большей убедительности подробно расписывалось, как они мыли золото в тайге и как к ним подошли звероловы и в полуверсте от их стана убили медведя. Написали, прочитали и подали на вечерней проверке смотрителю тюрьмы, причем Сахалинец очень трогательно просил смотрителя не задерживать прошение.

— Невинные сидим. Пожалейте, не задержите.

Смотритель обещал отправить прошение на другой же день.

— Теперь наше дело пойдет! – ликовала вся компания. – Дед приехал, он начнет орудовать вовсю. Башковитый старик.

Черновик прошения они все выучили наизусть и от нечего делать устраивали примерные допросы. Охоту на медведя они все четверо излагали как по писаному.

— Хорошо! – хвалил Сахалинец, изображавший своей особой судебного следователя. – Бог даст, скоро будем на свободе.

Когда Федор Покосов, проводив Хулиганова, возвратился с парохода домой, жена ему сказала, что уже около часу его ожидает дядя, Прокопий Покосов.

— Что ему надо? – тревожно спросил Федор.

— Не знаю. Не говорит. Спросила я его, а он: «Не твоего ума дело!»

«Ворон! Почуял уже добычу!» – подумал Федор и вошел в так называемое по-местному зало, то есть в самую большую комнату в доме, исполнявшую, однако, самые разнообразные назначения. Тут его ждал старик Прокопий. Увидя племянника, он, не вставая со стула, проговорил:

— Где это ты пропадаешь?

— Пароход провожал.

— Это с битым стеклом-то?

— Не со стеклом, а с пушниной.

— Пушнина! Ты мне не говори про пушнину. Я знаю, с чем пароход пошел и зачем пошел.

— Ну и знай! – сердито проговорил Федор. – А только… к чему этот разговор-то заводить. Родственники, чай, мы с тобой, не чужие: ты мне родной дядя, а такие речи говоришь, как будто враг мой.

— Не враг я тебе! – внушительно ответил старик, – родственник я тебе, это верно. По-родственному и пришел, и я говорю по расположению, а не по злобе.

— Какое же расположение? Битое стекло, говоришь, отправили! Это и враг наш не всякий скажет.

— Враг не скажет, промолчит и подумает: пусть грешат! А дядя тебе говорит: так нельзя, не по-божески это! Грешно так делать. О прибытке думаешь, а о душе забыл.

— Что же, разве я один о прибытке думаю? И вы ведь тоже.

— И мы тоже, это ясно. Всякий человек о прибытке думает. Я и не говорю тебе: «Не думай о прибытке». Думай, а только и о душе не забывай. В Священном-то Писании что сказано?

— Что же там сказано? – буркнул себе под нос Федор.

— А то и сказано, что ежели прибыток имеешь, то десятину отдай Богу!

— Как же я отдам Ему?

— Ты дурака-то не валяй, Федор! Ты знаешь, что у нас этим делом занимаются трое. Великий грех отчитывают и за это получают десятину.

— Знаю. Так ведь глупость все это.

— Что?! Что ты сказал?! Какие слова ты сказал, безумная твоя голова!

И старик весь затрясся от раздражения.

— Глупость, говорю, все это, – стоял на своем Федор.

— Это чтение-то Святого Писания, по-твоему, глупость?

— Не чтение, а отчитывание. И десятины. Обирание одно.

— Обирание! Эх ты, глупая голова! Истинно сказано в Священном Писании: «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога»… Вот и ты такой же безумец. Отчитывание, по-твоему, глупость. А ведь читают-то псалтырь! Псалтырь читают, а не что-нибудь. И не как-нибудь читают, а в великих трудах, в посте и молитве. Сорок раз прочитывают весь Псалтырь с первого псалма до последнего. А потом сорок раз наоборот, с последнего псалма до первого. Сколько тут трудов-то! И тут еще не все! После этого читают сорок раз сто восемь псалмов, и все наоборот, с последнего стиха до первого.