Книга Амурские волки, страница 112 – Коллектив авторов

Трубочистова и Трутнева все же арестовали, но через три дня все же освободили, так как не оказалось материала для обвинения. Между тем перегруженный с парохода товар шел по железной дороге в один из приморских городов. Товар погружен был в отдельный вагон, сопровождала жена Звонарева. До места назначения осталось уже всего пять-шесть перегонов, как от Звонарева поступила условная телеграмма, в которой говорилось: «Товар и тебя предписано арестовать по приезде в город В. Товар необходимо немедленно уничтожить».

На следующей станции Звонарева незаметно покинула поезд, а через десять минут в вагоне, нагруженном китайскими товарами, начался пожар, и… все, конечно, сгорело. Прокурорский надзор опять остался без материала для обвинения.

И ликвидация китайского наследства шла без помехи, гладко и быстро. Продавались с торгов китайские дома. На всех торгах выступал в качестве покупателя Кузька Подхалимов. А с ним для вида конкурировали его благоприятели. Дома покупались выгодно.

— Продается дом. Оценка тридцать рублей.

— Тридцать рублей и одна копейка! – выступал Кузька.

— Тридцать рублей и две копейки, – азартно набивал цену его благоприятель.

— Тридцать рублей и пять копеек, – горячился Кузька.

— Отстаю, – заявлял благоприятель.

— Дом продан Кузьме Подхалимову за тридцать рублей пять копеек, – объявлял Ломягин.

Как эта цена соответствовала действительной стоимости дома, можно судить по тому, что одного оценочного сбора управа получала с него сорок рублей в год. А это значит, что дом приносит дохода не менее пятисот рублей в год. Были дома, обложенные оценочным сбором в пятьдесят три рубля в год и проданные Кузьке за три тысячи сорок рублей. Все это было известно городскому голове и сиротскому суду. Но голова и суд молчаливо покрывали этот грабеж. В сиротском суде в то время сидел секретарь, составлявший отчеты опекунам, выводивший дутые цифры и прикрывавший всякий грабеж. При таких условиях все сходило с рук безнаказанно.

В конце концов китайское имущество было ликвидировано. Звонарев и его сподвижники наслаждались плодами своих трудов. Все они мечтали о торговых и промышленных предприятиях, и все пользовались почетом соразмерно капиталу каждого. Сами они, конечно, считали этот почет вполне заслуженным и даже обосновывали его текстами из Священного Писания. Умилительно было слушать, когда Звонарев читал по славянской Библии: «От Тебя богатство, от Тебя разум, от Тебя победа, и аз раб Твой есть».

Не менее умилительны были и рассуждения на этот текст: Господь мне дал богатство и разум. И если я ими пользуюсь, то творю волю Господа моего. Я раб Его и должен повиноваться Ему. А поэтому, как разум свой я не могу передать другому, так и богатство свое должен сохранить и приумножить для себя. И кто меня осудит за это, тот пойдет не против меня, а против Бога.

— Кто против нас, если с нами Бог! – в заключение восклицал он.

— Никто! – подтверждали его сотрудники.

Сказано: с сильным не борись, с богатым не судись! В конце концов они стали держать себя настоящими победителями.

Но вот начались народные волнения. Тысячные толпы ходили по улицам, собирались на площадях. В народе мигом приобрели права гражданства досель неслыханные слова: свобода, митинг, конституция, революция, оратор, лидер, платформа и так далее. И эти новые слова как будто электризовали публику. Все были возбуждены, и все желали великих дел и героических поступков. В водоворот этого возбуждения и попал Звонарев со своими сподвижниками. От них потребовали отчета в их действиях. А так как Костеренко по издавна укоренившейся привычке крикнул: «Разойдись!» – то толпа освирепела и бросилась избивать их. Катастрофы не случилось только потому, что за них вступился влиятельный оратор. Он предложил Звонареву раскаяться и прекратить его деятельность. Перепуганный насмерть Звонарев тотчас согласился, принес покаяние и поклялся, что отныне будет верным слугой народа и, если потребуется, умрет за свободу. Никто, конечно, его клятвам не поверил, но все же его отпустили, больше из чувства презрения, чем из жалости.