Книга Белые розы Равенсберга, страница 54 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Большими недоумевающими глазами Ирис пристально смотрела на сестру, потом покачала головой.

— Я не понимаю, – сказала она бесхитростно.

Но Зигрид не обратила на это внимания.

— И все это в течение двадцати четырех часов, – продолжила она со стоном. – Да ты хуже, чем та американка, которая открыто заявляет, что собирается благодаря деньгам найти себе в Европе знатного супруга. А ты? Полностью пренебрегая женским достоинством, первого же встретившегося тебе богатого мужчину, равного нам по происхождению, ты завлекаешь отвратительными фантазиями о его родине.

Прелестное личико Ирис утратило краски, но она осталась по-прежнему кроткой.

— Ты больна, Зигрид, – сказала она дружелюбно и с сочувствием. – Отдохни как следует, дорогая. Спокойной ночи! – и пошла обратно в свою комнатку.

Но Зигрид бросилась ей вслед и яростно схватила за плечи, удержав на пороге.

— Да, уходи, иди, иди, чтобы я больше тебя не видела, – пронзительно вопила она, – иди, лицемерка, иди! И ты хочешь быть Эрленштайн! Если б то был не грех, я сказала бы, что тебя нам, наверное, подбросили – подкидыш, позор нашего дома! Иди, иди… Ненавижу тебя!

Бледная и дрожащая, Ирис шмыгнула в свою комнату и тихо закрыла за собой дверь. Что делать? Пойти к отцу и сказать, что Зигрид больна, скорее всего, – больна? Или следует взять ответственность на себя и просто послать за доктором? В конце концов она решила не делать ни того ни другого, понадеявшись, что за ночь нездоровое возбуждение Зигрид уляжется…

И без гнева, преисполненная лишь глубочайшим сочувствием к странно изменившейся сестре, она отправилась в кровать и вскоре заснула, погрузившись в сладкие сновидения, в которых Северное море – чужое, никогда ей не принадлежавшее, – все же так доверительно шептало: «Та́ласса! Та́ласса!..»

И снилось ей, что она опускает руку в воду, всю в красном сиянии заходящего солнца, но вода обжигала горячим, пламенела на руке, будто расплавленный металл… «Та́ласса! Та́ласса!..» – шептала она во сне и пыталась обтереть руку. И оттого проснулась – в чем дело? С колотившимся изо всех сил сердцем Ирис сперва пыталась понять, где она, стараясь окончательно проснуться, но то, что сперва показалось ей продолжением сна, оказалось частью реальности: в бледном красноватом свете ночника рядом с ее кроватью на коленях стояла Зигрид, и ее горячие слезы капали на руку сестры!

— О Зигрид… Зигрид… – пробормотала Ирис, совсем еще сонная.

— Прости меня. Любимая, самая хорошая! – всхлипывала Зигрид. – Я так плохо с тобой обошлась, так несправедливо! Сможешь простить меня?

Тут Ирис проснулась окончательно и свободной рукой обняла сестру:

— Я прощаю тебя! Ни слова больше об этом! Ты, сестренка, плохо себя чувствовала, разнервничалась, потому и наговорила лишнего! Иди спать, Зигрид, – ты слишком мало спишь, это тебя измотало. Или мне пойти и помочь тебе?

— Ты много, много лучше меня, – простонала Зигрид, – я чудовище, невозможная сестрица. Помоги мне, спаси меня, ибо зло вонзило в меня свои когти и вырывает из моего сердца все хорошее, что в нем было. В нем зависть, ненависть, мстительность и другие ужасные чувства вот-вот пустят корни… Если ты, ты – хорошая и чистая, мне не поможешь, они будут расти и созревать…

— Зигрид, Зигрид, не говори так дико, – тихонько попросила Ирис. – Почему ты вдруг, без всякой причины, станешь такой плохой? Ничего же не случилось, что могло бы тебя ранить или рассердить. Отдохни, дорогая, успокой нервы – договорились? Если хочешь, я с радостью посижу у тебя.