Книга Белые розы Равенсберга, страница 187 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

И она вытащила из кармана своего платья другое письмо – то самое «письмо Урии»^[271] – и протянула его Зигрид, которая его развернула и начала жадно читать:

Мадам, пришло время просветить Вас по поводу семейных связей, которые Вам, кажется, по сию пору неведомы. И все же должно стать Вам известно, что Вы приобрели право носить имя Эрленштайн только посредством удочерения? Вы дочь женщины, которая убила своего супруга и закончила жизнь на эшафоте. Кто ваш отец, почему граф Эрленштайн вас удочерил – это не было тайной для вашей семьи. Спросите же ту, которая с подлинным величием души несет бесчестье называться вашей сестрой.

Некто знающий

P. S. Ваш супруг, мадам, не может бросить в вас камень. В глубинах его замка кроется свидетельство его преступления, освещенное красным светом. Спросите его, и он побледнеет…

* * *

Зигрид легко могла бы пересказать все содержание письма с первой строчки, ибо прилежнейшим образом выводимые немецкие буквы и стилистические обороты, выдававшие руку иностранца, точно указали ей на отправителя. Кроме того, она знала манеру Спини писать на немецком: сложности, которые он испытывал, чтобы ясно высказываться на этом языке, не позволили ему эту манеру замаскировать полностью, так что для Зигрид след дьявола проступал в каждом тщательно выверенном слове. Но она, конечно, не стала об этом говорить. Она не рассказала Спини о том, что Хохвальд все знал о происхождении Ирис, но помнила, что тот извлек из безобидных рассказов старого священника. И если бы она еще сомневалась в происхождении письма, мелодраматическая концовка все равно выдавала кавалера. «Спросите его, и он побледнеет». Это было как из «Измученного рыцаря-разбойника»^[272].

— Ну? – со страхом спросила Ирис после паузы.

Но глаза Зигрид все еще были прикованы к постскриптуму, который открыл ей то, что у другой еще могло вызвать сомнения.

— Ты будешь спрашивать Марселя про красный свет? – поинтересовалась она вместо ответа.

— О Зигрид! – воскликнула Ирис с упреком. – Я бы постыдилась! Повторить перед ним такую жалкую ложь!

— Но если сомнения закрались…

— Сомнения в Марселе? Ты не знаешь, что говоришь, Зигрид! Из-за этого постскриптума мне следовало бы немедленно уничтожить это письмо… Если бы только не другое, не то, что касается меня…

Она испуганно остановилась и взглянула на Зигрид, которая смотрела прямо перед собой.

— Зигрид, правда то, что этот жалкий, презренный нарушитель спокойствия и доносчик… написал обо мне?

— Да! – сказала Зигрид громко, твердо и не глядя на Ирис.

Та со стоном снова откинулась на своем кресле.

— С какого времени ты знаешь? От кого узнала ты, когда мне ничего не известно? – вскричала она с тоской.

— Что тебе за дело? Я носила в себе это достаточно долго и тяжело, – последовал холодный, небрежный ответ, от которого Ирис вздрогнула.

— Это жестоко с твоей стороны, Зигрид, – сказала она с упреком, – вдвойне жестоко, так как наши… твои родители никогда не показывали, как тяжело им это дается, и не давали мне ничего, кроме любви.

— К сожалению… Это была любовь, отнятая у меня.

Возмущенная Ирис поднялась.

— Как ты можешь бросать им, в могиле, упрек за тот венец, который, возможно, даровал им сам Господь? – воскликнула она дрожащим голосом.

Зигрид вздрогнула, но плотно сжала губы и промолчала. Ирис тем временем совладала с собой и произнесла, как всегда, мягко: