Книга Белые розы Равенсберга, страница 181 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Зигрид без возражений села к роялю и начала играть вступление – это была «Аве Мария» Гуно, медитация на тему баховской прелюдии.

Профессор тихо опустился в глубокое кресло, обтянутое дамастом^[268] цвета морской волны, в котором так приятно наслаждаться красивыми мелодиями, Ирис подняла к груди свою маленькую коричневую скрипку и подошла к одному из окон в обрамлении плетистых роз в цвету – через его открытые створки в комнату текли изысканно пьянящие ароматы летнего вечера. На западе еще горела вечерняя заря, ее отблеск пробивался сквозь покачивавшиеся на ветру верхушки деревьев, золотя их. И в этом молчаливом вечернем покое зазвучала «Аве Мария» – начавшись тихо, мелодия набирала силу в горячем молении взывающего из праха человеческого сердца и затихала в религиозной надежде. Белая фигура в обрамлении дверного проема, на волшебном зеленом фоне в вечернем свете – свет сплетался ореолом вокруг ее легких благоухающих волос, скрипка прижата к нежной щеке, и мольба «Аве Мария» течет в теплом летнем воздухе – все здесь напоминало о тех вдохновенных образах, которые старые благочестивые мастера любили писать на золотом фоне. «Не дай бог, чтобы у нее еще выросли крылья, на которых она могла бы покинуть этот мир», – растроганно думал единственный слушатель, который одновременно наслаждался и картиной, и звучанием музыки.

Зигрид, давно выучившая аккомпанемент к этой мелодии наизусть – это была любимая вещь ее отца, – тоже устремила свой взгляд на белую фигуру в раме открытой, обрамленной розами двери и тоже чувствовала, что звуки, которые Ирис извлекала из скрипки, были молитвой, молитвой сердца, не знавшего ни зависти, ни ненависти, ни вины, ни греха. Но это ее не взволновало.

«Это обязательно произойдет, – думала она посреди берущих за душу звуков. – Однажды она неизбежно сделает его несчастным, ибо уже запятнала его имя одним лишь своим присутствием, этим каиновым знаком на лбу. Но я, я спасу его от этой судьбы!»

Зигрид сбилась – прозвучал неверный аккорд, и еще прежде, чем вырванная из своей отрешенности Ирис ошеломленно повернула к ней голову, пальцы Зигрид забегали по клавишам и заиграли – нет, забацали – избитый мотив, который порой услышишь, проходя мимо увеселительных заведений самого низкого пошиба. И к тому же Зигрид забилась в конвульсиях смеха, она хохотала как менада, даже слезы брызнули из глаз.

— Зигрид, Зигрид! – только и смогла произнести Ирис. – Я думаю, она сошла с ума, – прошептала она, настолько страшным ей это показалось.

Тут Зигрид вскочила со своего места.

— Славно, правда? – закричала она. – Вот музыка для нашего профессора!

И Зигрид вновь зашлась в смехе, как безумная, тогда как профессор Глаухау с возмущением встал. Тут на лице Ирис появилось странно твердое и решительное выражение. Она аккуратно положила скрипку на рояль, стремительно подошла к Зигрид и крепко схватила ее за запястье.

— Я запрещаю тебе оскорблять моих гостей в моем доме, – сказала она тихо, но с решимостью, от которой даже стала казаться выше ростом. А потом обратилась к профессору: – Думаю, мы еще прогуляемся немного, правда? И простите, что…

— Но, дражайшее ваше сиятельство, разве тут ваша вина? – почти смущенно перебил ее тут же остывший профессор. – Конечно, мы маленько подышим вечерним воздухом и своевременно отправимся на боковую. Сон укрепляет нервы!