Книга Белые розы Равенсберга, страница 139 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Бедняжка, нервы так ужасно тебя подводят, – проговорила она с любовью, сердечно. – И как же сильно я провинилась – так тебя напугала! Однако теперь я оставлю тебя одну, и к тому же с подарком, который мы с Марселем для тебя приготовили… Один взгляд на любимые лица поддержит тебя лучше, чем все другое.

И с этими словами она поставила к постели Зигрид маленький столик, а на него – миниатюры в изумительных резных флорентийских позолоченных рамах. Увидев эти поразительно живые лица, Зигрид разразилась потоком слез – и тут Ирис тихо выскользнула из комнаты, ибо с таким глубоко растревоженным сердцем человеку лучше побыть одному, чтобы снова обрести покой, внешний и внутренний.

Медленно и задумчиво юная княгиня проделала долгий обратный путь из так называемого гостевого крыла замка до кабинета своего супруга. Он сидел у письменного стола, но, когда Ирис вошла, с улыбкой протянул ей навстречу руку и одарил любящим взглядом. Она придвинула табурет поближе к его стулу, села и прижалась светлой головкой к его руке.

— Почему моя птичка так печально опустила крылья? – спросил князь Хохвальд после паузы.

— Ах, – сказала Ирис подавленно, – Зигрид меня пугает.

— Фуксия сказала бы: «Oh, bother Sigrid»^[199], – произнес он слегка раздраженно. – Пойми меня правильно, – добавил он, поймав на себе полный укоризны взгляд Ирис, – я считаю, что Зигрид сейчас любезнее прежнего. Но лучше бы ей не огорчать тебя.

— Но она это делает! – воскликнула Ирис с болью. – И как же мне не расстраиваться, ведь она моя сестра?!

Хохвальд кивнул, глядя прямо перед собой. Что он мог на это сказать?

— Когда я вижу раздерганность Зигрид, то всегда думаю о том, не придется ли мне держать ответ перед моими просветленными родителями за то, что я сделала не все, чтобы спасти ее от нее самой. И все же, что мне делать, если она больше не доверяет мне, не понимает моих немых вопросов? Сегодняшняя Зигрид особенно огорчила бы маму, которая дорожила Зигрид, пожалуй, больше, чем мной, – заключила она печально и, неправильно истолковав взгляд Хохвальда, продолжила: – Я даже постфактум не ревную к маминой любви! Мне ее досталось много и точно не меньше, чем Зигрид. Но мне часто казалось, что мамины глаза светятся совсем иначе, когда она смотрит на Зигрид.

— А мои светятся, когда я смотрю на тебя, – сказал Хохвальд несколько нелогично, ибо ему приходилось скрывать восхищение перед этой чуткостью души.

Любовь не нуждается в изощренной логике, и потому Ирис растроганно поцеловала сильную руку, которая так мягко и любовно погладила ее по щеке. И тут она призналась ему, что кое-то услышала в библиотеке и что его слова, обращенные к Зигрид, удивили ее. Он невозмутимо ее выслушал и лишь после паузы дал ответ на напряженный взгляд.

— Речь здесь идет об одном деле, в которое мне не хотелось бы посвящать тебя, – начал он. – Как об нем проведала Зигрид, в данном случае неважно. Я и сам этого не знаю. И мне очень жаль, что ты услышала мою настойчивую просьбу к Зигрид ничего тебе не говорить, потому что, несмотря на риск озадачить тебя, породить сомнения, очень прошу – доверься мне в этом вопросе, моя Ирис!

— Ни слова больше, – ответила та без малейших колебаний, подняв на него ясные глаза. – Что-то не должно быть мне известно – этого довольно, и, думаю, ты достаточно хорошо знаешь меня, чтобы не сомневаться: я доискиваться не стану.