Книга Белые розы Равенсберга, страница 108 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Слушайте, лесть вне программы, – пригрозил маленький господин с абсолютно счастливым лицом. – Прекрасным и незабываемым то путешествие оказалось благодаря вам, бесценный мой Хохвальд! Да, вы же не думаете, что, высунув нос в мир, всегда встретишь человека, который тебя понимает, а к археологии относится так же серьезно? Ну не-е-е. Гляньте-ка вон на этого молодого человека – бывший мой ученик, то есть в истории и археологии… Ну, и он также собрал кое-какие вполне достойные старые вещицы, оружие и мебель, – но с глубиной, с пониманием чего-то, так сказать, что выглядит не особенно нарядно и для салона не годится, не для дурней. Вчера его встретил, он ужасно обрадовался, тоже хотел побродить и, что было в новинку, предложил сопровождать меня как Famulus^[173]. Да, вот так! Грести ему еще понравилось, а потом он мне заявил, что кровь бросится ему в черепушку, если ему придется таскаться по острову в жару! Вот такие у меня нынче ученики! – заключил пожилой господин свою филиппику против бедного грешника, который во время его речи со смехом всячески выражал раскаяние.

— Но, любезнейший профессор, вы же должны считаться с несовершенством человеческой природы, – сказал он, получив наконец слово.

— Молодой человек, – потешно-величественно возразил профессор и обладатель славного имени, – молодой человек, вы говорите, как вы это понимаете, а от этого мало проку, хоть вы и учились у меня. Но это все от смены специальности. Все задатки, прекрасные знания – все пущено по ветру! И не надо ухмыляться. Вполне может быть, что вы и поизвестнее меня, но я охотно предоставлю вам пару листиков лавра! Моя домоправительница в Лейпциге использует их для соуса к рагу!

Все засмеялись, и подвергшийся осуждению – громче всех, и профессор вместе со всеми.

— Нет, на этого парня нельзя сердиться, – сказал он. – Он уже представился? Нет? Ага, играем в инкогнито! Ну не-е-е, маски прочь, ибо вы видите здесь, мои дамы, собственной персоной «многократно упоминаемого певца и весьма умелого искусителя»:

Для немцев это означает, что он камерный певец неисчислимых и неназываемых властителей господин Ганс Кройцвендедих аус дем Винкель.

— Что, вы Ганс аус дем Винкель, – вскричала Фуксия, – величайший на сегодня исполнитель Вагнера?!.

— Подающий надежды сын патриция с Рейна! – с упреком вымолвил профессор. – Бисмарк в своем развитии. Но старинный род аус дем Винкелей, с незапамятных пор торгующий жидким рейнским золотом, мог позволить себе отдать наследника учиться на дипломата. Гимназия, университет – везде он проявил себя, слушал у меня историю и попутно изучал древности. Но однажды в Лейпциг явился сумасшедший музыкант, услышал, как он поет… Ну вот, и результат налицо, милостивые дамы и господа! Прощай, Бисмарк, прощай, Римская империя, история и так далее… В остатке – ну «простец святой»…

— Сердечно рад. Вы – скорее за учебу, господин аус дем Винкель, – сказал Хохвальд, протягивая певцу руку. Затем он повернулся к профессору: – Господа, разумеется, мои гости. Вас первого, дорогой профессорок, я не отпускаю, да и господин аус дем Винкель тоже полонен и от нас не уйдет. Но для начала одно признание – я женился!

— Не-е-е, что за разочарования приходится переживать! – воскликнул маленький толстяк в искреннем потрясении. – На Ниле же не было большего врага брака – скажем так, это превосходило даже мою робость по отношению к брачным узам! А теперь женат! Что ж, поздравляю вас сердечно – тут уж каждый должен знать, что делает, и вы, в конце концов, уже очень взрослый. Ваша почтенная фрау супруга здесь?