Онлайн книга «Сломанный мир»
|
Он уже научился неплохо понимать на слух язык Рюкоку, но смысл стихов, где множество метафор наслаивалось одна на другую, чаще всего ускользал. Но когда один из придворных опустил на воду венок и произнес: Мне бы выткать за короткую жизнь на ткани цветок, хотя бы простую полевую космею… …а следующий – красивый, с тревожными глазами в густых, как еловые лапы, ресницах – ответил ему: Но когда мои годы осыплются подобно осенним листьям, станет эта космея частью общего узора, или ветер спутает нити и унесет? Гэрэл понял смысл, и ему понравилось стихотворение. Но другие придворные неодобрительно качали головами – здесь предпочтение отдавали изящным стихам без особого смысла про цветы или дождь; красота простоты и искренности была не в моде при дворе. — Эти стихи прекрасны, мой дорогой Асикагэ, – сказал с искренней теплотой хорошо знакомый Гэрэлу голос. – Нелегко будет достойно вам ответить, но я попробую. И император – разумеется, это был он, единственный из присутствующих, чье лицо закрывала ткань – прочел: На мою могилу падает снег – это приходит зима, и лишь над твоим домом все льет дождь и кружатся листья – неделю за неделей, месяц за месяцем. Придворные почтительно захлопали, хотя стихотворение было таким же мрачным и простым, как предыдущее, и так же выбивалось из атмосферы праздника. Юноша с красивыми глазами посмотрел на императора с признательностью и тут же придумал ответ: Мне бы голос, чтобы напомнить тебе о весне. Мне бы руки, чтобы сплести венок из первоцветов. Но нет ни голоса, ни рук. Юкинари ответил так: Как смеют магнолии весной цвести так безжалостно радостно, словно в мире нет ни печали, ни смерти? Гэрэл подумал, что их обмен стихами о смерти прозвучал почти как диалог, вырванный из какой-то собственной, неизвестной остальным слушателям истории, и вдруг почувствовал к юноше что-то вроде зависти. Какой-то другой придворный уцепился за слова «весна» и «цветы» и прочел на эту тему что-то красивое и пустое. Так же поступил и следующий. Скоро Гэрэл устал от бесконечного чередования времен года и перечисления растений, названия которых, как он знал, все равно не запомнит, и перестал следить за нитью этой беседы-состязания. На этом празднике Гэрэл впервые увидел женщин с другой половины дворца. Да – в Рюкоку все-таки имелись женщины. Они постоянно прятали лица за веерами и так же густо белили их, как служанки, и были такими же робкими. Присутствовали на празднике лишь потому, что так велела традиция, и почти не открывали рта – а если все же приходилось, говорили о себе «ничтожная». Изящество здешних красавиц больше походило на хрупкость смертельно больных, их нарочно учили разговаривать умирающим шепотом, и, похоже, даже выглядеть слишком здоровой считалось неприличным. Их переносили по саду в портшезах, и Гэрэл быстро понял, что женщины не то чтобы не хотят, а, скорее всего, просто не могут передвигаться самостоятельно. Когда девушка при поддержке слуг выбиралась из портшеза и становилась на колени, чтобы опустить на воду венок или фонарик, из-под многослойных шелков показывались ножки, такие крошечные, что уместились бы у него в ладони… Да, ему это не померещилось: здесь все еще была жива древняя юйгуйская традиция бинтования ног, от которой в самом Юйгуе давно отказались по причине ее дикости. Он живо представил себе незаживающие гноящиеся ступни этих женщин. Что должно быть в голове у здешних мужчин, чтобы чувствовать что-то кроме жалости к этим искалеченным, беспомощным, бессловесным созданиям – теням живых людей? |