Книга Нажать на клавишу delete, страница 88 – Галина Миленина

— А что ещё мама говорила? Как себя чувствует? – оживилась Марина.

— Весь разговор – только вокруг Аллы Евгеньевны. Не хочет она возвращаться к жизни. Это понятно. Было бы странно, если бы хотела… Мама твоя бывает у неё два раза в день, но та отказывается заниматься восстановлением речи, не хочет ничего делать для своего выздоровления, ни на кого не реагирует. То три дня пищу не принимает, то плачет. К ней на дом приходит методист заниматься специальной гимнастикой, она и его игнорирует. В общем, всё в таком духе. А врачи говорят: после инсульта эти вещи запускать нельзя. Думаю, лучше бы она сразу умерла, чем так мучиться. Ну, не закопается же она теперь живьём.

— Это точно, ад ей уже не страшен. Больше, чем она себя наказала, её уже никто не накажет. А я всегда буду с этими воспоминаниями жить. Два месяца прошло, но тот вечер каждый день вспоминаю.

Алла Евгеньевна весь вечер на головную боль жаловалась и какие-то шипучие таблетки себе в минералку бросала, типа аспирина, потом в последний раз перед десертом всем снова налили шампанское и она опять что то сыпанула в бокал. Свет выключили и она так свой бокал крутила, крутила, пока кто то тост говорил, а потом передвинула и наши бокалы сравнялись, я же левша и мой бокал стоял слева, рядом с её. И когда она встала с ответным словом уже взяла мой, вместо своего. Но не пригубила даже, а поставила уже с другой стороны. Я подумала, что она уставшая, сделала это рассеянно, машинально, не отдавая себе отчёта. А после этого выключили свет, чтобы ввезти торт со свечами. Тут неожиданно появился Слава и взял шампанское. У меня до сих пор чувство вины. Он спросил: «Можно?» Скажи я: «Нет» – и он остался бы жить…

— Ну да. Он бы остался. А ты?

— Не знаю. Я не хотела больше пить. Я ждала чай с тортом. Знаю только, что я бесхарактерная и возможно, Алла настояла бы, чтобы я выпила за неё. Она всегда всё доводила до конца.

— Ты – бесхарактерная? Неправда. Характер есть у всех. Только у тебя – очень добрый, как у мамы. И это, видимо, навсегда. Если даже такая ситуация тебя не изменила, не сделала жестокой, значит, ты никогда уже не изменишься. Да и мама твоя заботится об этой фурии из ада, тратит на неё силы душевные и физические и не вспоминает, что она тебя к смерти приговорила. Вот ведь что интересно!

— Я думаю вспоминает, только не говорит об этом. Просто теперь видит перед собой несчастного, беспомощного человека и жалеет. У неё, как она говорит, хорошо развита обратная связь. Эмпатия. Ещё хочет, чтобы Алла Евгеньевна дала показания и с меня сняли подозрения. А для этого надо, чтобы она начала и, главное, захотела говорить. И не просто говорить, а рассказать правду.

Девушки помолчали.

— Даша, я давно хотела спросить: ты не знаешь, кто такая Ильзе Кох? Почему коллеги называли так за спиной Аллу Евгеньевну?

Даша посмотрела на подругу удивлённо:

— Ого! Ты слышала, что её так называли, и никогда не интересовалась, чьё это имя?

— Ну да, всё как-то не придавала значения. Сейчас почему-то вспомнила.

— Кличка у твоей сверхкрови ей в самый раз! Это имя – синоним нацистской жестокости. Ильзе Кох была женой и соратницей Карла Коха – коменданта концлагеря. Они жили на территории концлагеря Бухенвальд. Здесь-то и проявился её садистский характер. Желание властвовать над людьми, и особенно над мужчинами, переросло в патологическое стремление делать с ними всё, что захочется. Она любила выйти на территорию концлагеря и натравить овчарку на беременную или на слабого заключённого, отхлестать бичом, конец которого оснащён был кусочком бритвы, вставить пальцы бедолаги в тиски и заклеймить врага рейха калёным железом. Узники лагеря боялись не столько коменданта, сколько его жену, называя её «бухенвальдской сучкой». Она отличалась большим темпераментом, и вновь прибывших мужчин, ещё свежих и не изморённых голодом и непосильным трудом она затаскивала в первое попавшееся подходящее место и, если мужчина не мог удовлетворить её похоть, велела кастрировать. Не знаю, насколько это достоверно, но вот что чудовищно – эта «рукодельница» научилась шить перчатки и сумочки, которым страстно завидовали жёны офицеров. Изделия отличались невероятно мягкой и нежной кожей. Её квартиру украшали скатерти и абажуры, на просвет были хорошо видны рисунки – татуировки. Ильзе отмечала, что особенно хороши поделки из кожи русских и цыган, и делилась своим опытом с жёнами комендантов других лагерей. Благодаря этой дамочке многие узники предпочитали газовую камеру, избежав, таким образом, страшных мук. Примечательно, что её муженька свои же приговорили в сорок пятом к расстрелу за расхищение казённого имущества и убийство пастора – свидетеля его преступлений. Ильзу судили дважды. Первый раз – американцы, но вскоре выпустили, якобы за недостатком состава преступлений! Весь мир был в шоке. А немцы снова осудили – пожизненно. Благополучно прожив лет двадцать в тюрьме, «рукодельница» сплела удавку из простыни и свела счёты с жизнью. Так что, подруга моя, если бы ты интересовалась историей, то, вполне возможно, прежде чем выйти замуж, хорошенько бы подумала о перспективе родственной связи с дамой, заслужившей у коллег такую кличку!