Книга Путь Строителя 5, страница 100 – Алексей Ковтунов

Ну ничего себе, вот тебе и «мутная история». Значит, Бьёрн когда-то учился у Хорга. Кровельщик, лучший в округе, начинал подмастерьем у каменщика, и теперь, спустя годы, выковыривает эту занозу наружу, потому что трезвым не получается, а пьяным всё равно. Понятно, почему при упоминании Бьёрна Хорг всегда замолкал и менял тему.

— … и ещё удивляешься, — Бьёрн ткнул пальцем в воздух, промахнувшись мимо Хорга примерно на полметра, — что когда мне выпала возможность обойтись без тебя, я ею сразу воспользовался? Чему тут удивляться? Ты заслужил это!

Хорг молчал и не двигался. Стоял и молчал, как, наверное, последние полчаса, и по его неподвижности было понятно, что это не первый заход. Бьёрн накручивал себя давно, слово за словом, глоток за глотком, и теперь вся эта горькая перебродившая каша полезла наружу, как забытое в погребе сусло.

— Ну и чего молчишь? — голос Бьёрна дрогнул и на мгновение стал почти трезвым. — Не мог ко мне нормально относиться? Я бы работал с тобой, как раньше, и ничего бы не было. А теперь что?

— Иди проспись уже, — буркнул здоровяк, не повышая голоса, и развернулся, давая понять, что разговор окончен.

Но Бьёрн выпил слишком много, чтобы останавливаться вовремя. У пьяных людей есть такое свойство: чем яснее им дают понять, что пора заткнуться, тем громче они начинают говорить. Универсальный закон, работающий одинаково что в этом мире, что в прошлом, что на стройке, что в кабаке.

— Не должен я был за тобой на дно лететь, понимаешь? — Бьёрн попытался подняться, упёрся ладонью в щебень, поморщился и остался сидеть. — А ты сам по-другому бы поступил? Мне что, из-за тебя с голоду надо было подыхать?

— Да, я бы поступил по-другому, — тихо произнёс Хорг, так и не обернувшись.

И вот это прозвучало так, что даже мне стало не по себе. Не зло, не обиженно, не с вызовом. Просто сухая тяжёлая констатация, без единого намёка на то, что когда-нибудь простит. Хорг умеет ронять слова, как кирпичи в фундамент, каждое ложится намертво, и сдвинуть потом невозможно.

— Ну конечно, нашёлся тут святоша! — Бьёрн хохотнул, и смех получился хриплый, злой, с привкусом чего-то застарелого. — Да для тебя ничего дорогого нет, только этот мальчишка твой, с которым носишься! Сколько раз ты за него впустую вступался? А? Но запомни, он неблагодарный и никакое добро не помнит!

Стою за углом, слушаю, как обо мне говорят в третьем лице, и не знаю, то ли уйти, то ли кашлянуть, то ли продолжить подслушивать. Третий вариант победил с разгромным счётом, потому что уйти не позволяет любопытство, а кашлянуть не позволяет здравый смысл.

— По себе не суди, — тихо пробасил Хорг, и я заметил, как его кулаки медленно сжались. — Иди проспись, Бьёрн. Мой тебе совет.

— Я-то просплюсь, — Бьёрн качнулся и наконец поднялся на ноги, покачиваясь, как мачта на ветру. — Но сына он тебе всё равно не заменит, как ни старайся. А то и вовсе сгинет, как его папаша, и ты снова за бутылку возьмё…

Договорить он не успел.

Хлёсткий звук разнёсся по ночной тишине, и Бьёрн кубарем покатился по земле, врезавшись плечом в кучу щебня. Камешки посыпались с тихим шорохом, и больше никаких звуков не последовало, ни стона, ни ругательства, вообще ничего.

Хорг опустил руку и постоял несколько секунд, глядя на распластавшегося кровельщика. Потом медленно разжал кулак, хотя бил явно ладонью, по звуку это была пощёчина, а не удар. Мог бы и не сдерживаться, с его ручищами одного кулака хватило бы, чтобы Бьёрн неделю вспоминал, как его зовут, но нет, обошёлся открытой ладонью, и в этом жесте было больше злости, чем в любом замахе.