Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 92 – Мария Соник

Но видение накатило мгновенно, смывая жалость ледяной волной. Перед внутренним взором вспыхнул чердак. Не темный и страшный, а залитый призрачным, колдовским лунным серебром. Я снова, как наяву, увидела изумрудные глаза Багиры — эти бездонные, разумные озера, в которых светилась вековая мудрость и дикая, первобытная нежность. Я увидела их — крошечных, полупрозрачных котят, этих призрачных комочков, жавшихся друг к другу в гнезде из старых, пропахших пылью мантий. Они были беспомощны, как одуванчики на ветру. И я снова услышала голос Лайама, его неожиданно твердый, низкий, лишенный всякой насмешки голос, разрезавший тишину чердака: «Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными». И в эту секунду, сидя на кровати под прицелом умоляющего взгляда Миры, я приняла решение. Окончательное. Бесповоротное. Жестокое и спасительное одновременно.

— Нет, — сказала я. И мой собственный голос прозвучал так твердо и сухо, как треск ломаемой кости. Так, что я сама себе удивилась. В нем не было ни капли сомнения. Это был голос не подруги, а палача, зачитывающего приговор. — Не нашла. Я обыскала всю Академию, Мира. Слышишь? Всю. От подвалов до астрономической башни. Каждый закуток, каждую щель. Ее нигде нет.

Воздух в комнате будто выкачали. Мира сдулась. Это было видно невооруженным глазом: это не метафора, это физический процесс. Она словно проколотый воздушный шарик, из которого со свистом выходит жизнь. Плечи, которые она до этого держала, сгорбились и обмякли, превращая ее в старуху. Сумка с дурацкими пирожками, символом нормальной жизни, с глухим стуком соскользнула с онемевших пальцев на пол, рассыпав по половицам мучную пыль. Она сделала два нетвердых, ватных шага и рухнула на край своей кровати, как подкошенная. Пальцы обеих рук зарылись в волосы, сжали голову, словно пытаясь удержать рассыпающееся на куски сознание, и она начала раскачиваться, тихо, почти беззвучно подвывая.

Мне нужно было добить. Добить, чтобы у нее не осталось надежды на дальнейшие поиски. Чтобы эта история закончилась здесь и сейчас.

— Может, она вообще ушла за территорию, — добавила я, и мой ровный, спокойный, почти равнодушный голос разрезал ее тихие всхлипы, как скальпель целителя. Я говорила это, глядя ей прямо в затылок, не позволяя себе дрогнуть. — Кошки так делают. Даже магические. Особенно магические. Их тянет к свободе. Почуяла что-то в городе — запах магии, зов дикой нечисти, что угодно — и сбежала, повинуясь инстинкту. Или нашла себе убежище в лесу за стенами, какое-нибудь дупло в вековом дубе, где магия фонит сильнее. Ты же знаешь, нечисть не любит оставаться на одном месте. Они кочевники по своей природе. Это не домашняя киска.

— Ты… ты правда думаешь, что она ушла? Просто ушла? Не попала в ловушку, не разбилась? — Мира резко вскинула голову. Ее лицо было залито слезами, по щекам разбегались мокрые дорожки, но в опухших глазах снова затеплился этот проклятый, слабый, дрожащий огонек надежды, который мне нужно было потушить во что бы то ни стало. Она вцепилась в меня взглядом, и мне пришлось приложить титаническое, немыслимое усилие, чтобы не отвести глаз. Чтобы смотреть в эту бездну отчаяния прямо и честно, как смотрят в лицо смерти.

— Я думаю, что искать ее дальше — безумие. Клиническое, — отчеканила я стальным тоном, и вот тут я не врала ни на грамм. Это была чистая, ледяная, отрезвляющая правда. — На нас и так уже смотрели косо. Пока тебя не было, вчера, я имела глупость наткнуться на ночного охранника в мужском крыле. В полночь, представляешь? И он спросил, что, дьявол меня раздери, я там забыла. Пришлось врать, как последней идиотке, лепетать про лунатизм и плохую память, что заблудилась. Он не поверил, я видела по глазам. Если мы продолжим рыскать по всей Академии, как две охотничьи собаки, взявшие след, нас вычислят в два счета. А дальше, — я сделала паузу, многозначительную, похоронную, — прощай, диплом. Прощай, карьера. Прощай, вся наша жизнь. Ты готова рискнуть всем, даже мной, ради призрачной надежды найти кошку, которая сама решила уйти?