Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 74 – Мария Соник

— Отпусти! — прошипела я, упираясь каблуками в пол так сильно, что, казалось, еще немного — и камень треснет. Я попыталась затормозить свободной рукой, хватаясь за выступы в кладке, но пальцы лишь скользили по холодной, замшелой поверхности. — Лайам! Ты с ума сошел⁈ Что ты творишь⁈

Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. В нем звенело что-то такое, от чего воздух становился вязким, как кисель. Я слышала только его дыхание — не сбитое, а какое-то механически-ровное, и завывание ветра где-то внизу, в запутанных лабиринтах подвалов. В этом коридоре мы были совершенно одни. Пленница и конвоир.

— Лайам! — вложив в голос всю силу отчаяния, я рванула руку на себя с такой амплитудой, что в плече что-то угрожающе хрустнуло.

Он наконец остановился. Резко, как вкопанный. Тишина упала на нас, словно могильная плита. Я тяжело дышала, растирая освобожденное запястье. Кожа под его пальцами горела, будто ошпаренная кипятком, и, я уверена, наутро там расцветут багровые следы. От возмущения у меня даже слезы выступили на глазах, но я скорее бы умерла, чем позволила им пролиться при нем.

— Ты совсем берега попутал? — выдохнула я, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Я пришла к Феликсу! По делу! Мне нужна его помощь, жизненно необходима, а не твои… твои пещерные замашки!

Я запнулась. Как назвать то, что он делал? Ревность? Забота? Спортивный интерес? Это не было помощью. Это было тем, что пугало меня в людях больше всего — присвоением чужой воли. Словно он увидел, что какая-то женщина посмела обратиться за поддержкой к другому мужчине, и какой-то древний, доисторический предохранитель внутри его черепной коробки перегорел, сорвал резьбу и заставил действовать не разумом, а инстинктами. Как будто я была вещью, на которую он уже мысленно повесил ярлык «МОЕ», и любое посягательство извне должно было караться немедленно и показательно.

Лайам развернулся. О, лучше бы он этого не делал. В тусклом магическом свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и холодным. Но глаза разрушали эту иллюзию. Они были цвета грозового неба, когда тучи сталкиваются друг с другом прямо перед ударом молнии. Почти черные, бушующие, переливающиеся оттенками серого и серебра. В этом взгляде клокотало столько необузданной энергии, что я невольно вжала голову в плечи. Там смешалось все: ярость на меня за то, что я посмела ослушаться негласных правил приличия, злость на Феликса за то, что тот вообще согласился, и глубокая, запрятанная глубоко под этими эмоциями, обида. Да, именно обида, как у ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

— Ты пришла к Феликсу, — процедил он сквозь зубы. Голос его был похож на скрежет металла. Каждое слово он чеканил отдельно, словно вколачивал гвозди. — Среди ночи. В мужское общежитие. Одна. В таком виде… Ты вообще отдаешь себе отчет, как это выглядит со стороны, Эйвери? Что о тебе подумают?

Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила, но стена предательски уперлась в лопатки. Путь к бегству был отрезан. Он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, и воздух вокруг него буквально трещал от статического напряжения. Запах мяты и терпкого мужского одеколона ударил в нос, перебивая затхлость коридора, и от этой свежести почему-то стало еще страшнее.