Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 261 – Мария Соник

Она ничего не ответила. Только покачала головой — медленно, тяжело, безнадёжно, — и прижала Архимеда крепче, уткнувшись носом в его мягкие пёрышки. Филин затих, понимая, что сейчас его хозяйке нужна не суета, а молчаливая поддержка. Багира, моя верная пантера, свернувшаяся клубком у ног Миры, приоткрыла один глаз — зелёный, как лесной омут, — и тихо, жалобно мяукнула. Этот звук был таким печальным, таким пронзительно-прощальным, будто она знала: та Эйра, что уйдёт из этой комнаты через несколько минут, никогда сюда не вернётся. Будто она прощалась не со мной, а с той версией меня, которая ещё умела мечтать, надеяться, сопротивляться.

Званый вечер проходил в поместье Монтгомери — родовом гнезде, которое стараниями леди Монтгомери было превращено в храм показной, кричащей, вульгарной роскоши. Огромный зал, залитый светом сотен свечей, сиял и переливался, как шкатулка с фальшивыми драгоценностями. Хрустальные люстры, каждая размером с хорошую карету, отбрасывали радужные блики на стены, обитые позолоченным шёлком. Повсюду — цветы, экзотические, дурманяще пахнущие, выписанные, вероятно, из оранжерей за какие-то безумные деньги. Повсюду — гости: аристократы в орденах и фамильных драгоценностях, чиновники Министерства в парадных мундирах, какие-то дальние родственники, чьих имён я никогда не слышала, а лиц не видела. Все они улыбались — натянуто, фальшиво, как актёры на провинциальной сцене. Все обменивались любезностями, пустыми, как воздушные шары, звенели бокалами с шампанским, которое, я была уверена, стоило больше, чем иные поместья в северных провинциях.

А я стояла в центре этого великолепия, как фарфоровая кукла, выставленная на продажу. Как редкий, экзотический товар, который должен привлечь покупателя своим блеском и покорным молчанием. На моём лице застыла маска вежливой заинтересованности — идеальная улыбка дочери рода Тайл, отточенная годами тренировок перед зеркалом. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы не выглядеть угрюмой, но и не выглядеть счастливой. Взгляд — мягкий, расфокусированный, направленный чуть поверх голов собеседников. Я ждала, когда объявят мой приговор. Ждала, когда леди Монтгомери возьмёт слово и торжественно, под звон хрусталя, зачитает его. Аплодисменты гостей станут для меня ударами колокола — погребального колокола, отпевающего мою свободу.

Корнелиус сиял. Он стоял рядом со мной — слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства, — и его физиономия лучилась самодовольством, как начищенный до блеска медный таз. Монокль, его фирменный аксессуар, поблескивал в свете свечей, и Корнелиус то и дело поправлял его, нервно подёргивая щекой. От него пахло каким-то приторным, удушающим одеколоном, смешанным с запахом пота — запах волнения и самодовольства одновременно. Он говорил что-то о том, как прекрасно я выгляжу сегодня, как он бесконечно, невыразимо счастлив, как Корнелиус Монтгомери долго ждал этого дня. Его губы двигались, складывая слова в предложения, но для меня они были пустым звуком — бессмысленным шумом, как шелест листьев за окном, как жужжание надоедливой мухи. Я не слушала. Просто стояла, улыбалась своей замороженной, мёртвой улыбкой и считала минуты до конца вечера. Три часа? Четыре? Если повезёт, через пять часов я уже буду в своей комнате, одна, и смогу наконец снять это проклятое платье и позволить себе дышать. Если повезёт.