Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 214 – Мария Соник

— До завтра, Тайл, — сказал он тихо, одними губами.

— До завтра, ap'Шайн, — ответила я так же тихо.

Он ушел, растворился в ночной темноте, а я еще долго стояла в холле, обхватив себя руками за плечи, глядя на массивную, закрытую дубовую дверь, и чувствовала, как глубоко внутри, где-то под ребрами, разливается тепло. Тепло, которое не имело ничего общего с жаром камина, с горячим чаем или с шерстяным пледом. Это было тепло другого порядка. Тепло, у которого было имя. И это имя было — Лайам.

В общежитие Академии я вернулась далеко за полночь, пробираясь по темным коридорам как вор. Мира уже спала без задних ног, свернувшись калачиком и обняв подушку обеими руками, а ее фамильяр, огромный мохнатый кот Архимед, сидел на спинке ее кровати и смотрел на меня своими огромными, светящимися в темноте желтыми глазищами с выражением полного, абсолютного осуждения. Моя собственная Багира, полупрозрачная кошка-призрак, свернулась клубком в моих ногах, и ее эфемерная, призрачная шерсть мягко мерцала в лунном свете, льющемся из окна. Я тихо разделась, стараясь не шуметь, легла в свою холодную кровать и уставилась в белый потолок невидящим взглядом.

Сон не шел. Я все еще чувствовала его губы на своих, все еще ощущала фантомное давление его рук на своей талии, все еще слышала, как бьется его сердце — сильно, часто, в унисон с моим. Я все еще слышала его голос, который звучал в моей голове на повторе: «Потому что я здесь. И я никуда не уйду».

— Идиот, — прошептала я в темноту, в тишину, в пустоту.

Но улыбка, широкая, дурацкая, счастливая улыбка, которую я не могла ни сдержать, ни стереть с лица, говорила громче любых слов. Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама, с его упрямством и способностью врываться в мою жизнь, переворачивая все вверх дном. Себя, со своей дурацкой привычкой влюбляться не в тех и не тогда. Своё глупое, доверчивое, беззащитное сердце, которое так быстро, так предательски быстро разучилось слушать доводы рассудка и следовать правилам безопасности.

Кажется, я только что влюбилась. Окончательно, бесповоротно и безнадежно. И, положа руку на сердце, я не хотела ничего другого.

В воздухе Академии повисло то особенное, почти осязаемое напряжение, которое бывает только дважды в год — и с каждым разом, кажется, становится только гуще, только беспощаднее. Экзамены. Не просто проверка знаний, не просто формальность, а та самая череда испытаний, которой нас, первокурсников, пугали едва ли не с порога, с самого первого дня, когда мы, испуганные и восторженные, переступили этот порог. Тогда нам казалось, что это где-то далеко, в туманном будущем, почти нереальном. И вот оно наступило. Реальнее некуда.

Целители, к числу которых принадлежала и я, сдавали, кажется, всё и сразу. Анатомия — этот безжалостный, выматывающий душу экзамен, где нужно было не просто знать название каждой косточки, каждого нерва, каждого мышечного волокна, но и чувствовать их, понимать их энергию, видеть внутренним зрением, как сплетаются и пульсируют потоки жизни.

Мы зубрили атласы до рези в глазах, до разноцветных пятен, плывущих перед взором. Травоведение — не менее коварный предмет, где нужно было по одному лишь запаху, по одному лишь виду засушенного, перетертого в пыль листочка определить не только название растения, но и его свойства, его дозировку, его совместимость с другими ингредиентами, помнить о ядах, которые могут скрываться в безобидных на вид цветах.