Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 208 – Мария Соник

Встреча гостей продолжалась, но теперь уже в гостиной, и каждый звук оттуда доносился до меня, как сквозь толщу воды — приглушенно, искаженно, лишенный смысла. Голоса — высокий, светский щебет леди Монтгомери, густой баритон моего отца, нервный смех матери, самодовольные интонации Корнелиуса — все это смешивалось с треском поленьев в камине, с тонким, почти музыкальным звоном фарфоровых чашек, с позвякиванием серебряных ложечек о блюдца. Звуки сытой, довольной, благопристойной жизни, которая душила меня медленно, но верно, как удавка на шее, — затягивалась все туже с каждой минутой этого бесконечного вечера.

Я стояла в саду, кутаясь в шаль — тонкую, почти невесомую кашемировую тряпку, которая совершенно не спасала от пронизывающего осеннего ветра, — и смотрела на голые, скрюченные, словно пальцы древней старухи, ветви старой яблони. Дерево было мертвым — или притворялось мертвым, как и все в этом саду поздней осенью, — и его черный, влажный от недавнего дождя ствол блестел в свете, падающем из окон особняка. Холодный ветер кусал мои щеки, пробирался под шаль, заставляя кожу покрываться мурашками, но мне было все равно.

Совершенно, абсолютно, до звенящего безразличия, все равно. Здесь, в этой промозглой, сырой тишине, было в тысячу раз лучше, чем там — в душной, натопленной до одури, пропахшей духами, воском для мебели и фальшью гостиной. В гостиной, полной фальшивых улыбок, оценивающих, взвешивающих, препарирующих взглядов, где каждое слово, каждый жест, каждый взмах ресниц был частью сложной, безжалостной игры под названием «найди своей дочери выгодную партию».

Корнелиус Монтгомери, весь такой из себя завидный жених — напомаженный, самодовольный, с холеными руками, которые никогда не держали ничего тяжелее чайной чашки, — что-то увлеченно рассказывал о своих грандиозных карьерных перспективах, расписывая их так, будто уже завтра он станет если не королем, то, как минимум, верховным главнокомандующим.

Его мать, леди Монтгомери, кивала в такт его словам с тем особым, механическим выражением лица, которое бывает у женщин, всю жизнь игравших роль идеальной жены и матери и уже забывших, как выглядит их собственное, настоящее лицо. Моя мать улыбалась — той самой дежурной, отработанной до совершенства улыбкой, которая совершенно не затрагивала глаз, — а отец делал вид, что ему интересно, хотя я точно знала: он уже десять раз пожалел, что согласился на этот званый ужин.

Я сбежала, едва представилась возможность, едва возникла малейшая пауза в этом бесконечном потоке светской болтовни — сказала, что мне срочно нужно проветриться, голова разболелась от духоты, и выскользнула через боковую дверь, ведущую в сад, прежде, чем кто-то успел возразить или предложить мне нюхательные соли, травяной отвар или, упаси боги, общество Корнелиуса.

И вот я стояла здесь, под этим мертвым деревом, вдыхала холодный, колючий воздух, от которого слегка першило в горле, и мечтала только об одном — нет, не о прекрасном принце, не о несметных богатствах, не о спасении мира, — а о том, чтобы этот проклятый вечер наконец закончился. Чтобы гости убрались восвояси, чтобы мать перестала смотреть на меня с немым укором, чтобы отец перестал делать вид, что его это не касается, и чтобы я могла рухнуть в свою кровать в общежитии, уткнуться лицом в подушку и забыться сном без сновидений.