Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 127 – Мария Соник

Я работала молча, сосредоточенно, залечивая сначала царапину — она затянулась на глазах, оставляя после себя полоску бледно-розовой новой кожи, — а потом и синяк на скуле. Он исчезал медленно, слоями, меняя цвет с фиолетового на желтый, а потом на здоровый, загорелый. Лайам сидел смирно, как примерный пациент, но его глаза… Его глаза следили за каждым моим движением. Я чувствовала этот взгляд на своих пальцах, на запястьях, на лице — тяжелый, обволакивающий, пристальный. И снова эта проклятая двусмысленность. Он изучал мою технику? Или изучал меня? Я не смела поднять глаз, боясь того, что увижу в его зрачках. Боясь, что он увидит в моих. Тишина звенела между нами натянутой струной, и когда я закончила, он просто сказал «спасибо», улыбнулся уголками губ и ушел. И я осталась в этой звенящей тишине, прижимая пальцы к груди, где бешено колотилось сердце.

Четверг стал днем, когда я достигла точки кипения. Мы сидели над муляжом грудной клетки, и я показывала ему технику непрямого массажа сердца — требовавшую силы, ритма и точного положения рук. Я поправляла его ладони, лежащие на груди манекена, и в этот момент он накрыл мои пальцы своими.

— Знаешь, — произнес он задумчиво, поглаживая большим пальцем мою кисть, — у тебя очень красивые пальцы. Тонкие. Изящные. Длинные. Как у пианистки.

Я вырвала руку, как ошпаренная. Щеки заполыхали так, что, наверное, осветили бы весь наш темный угол.

— Я не играю на пианино! — прошипела я. — И ты это прекрасно знаешь!

— Жаль, — его голос сочился притворной печалью, но уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха. — Я бы обязательно сходил на твой концерт. Купил бы букет. Стоял бы у сцены и бросал цветы. Белые розы. Тебе пошли бы белые розы.

— Лайам, сосредоточься на технике массажа сердца! Мы говорим о жизни и смерти пациента! О реанимации! О том, что у тебя есть четыре минуты, пока мозг не начал умирать! Какие, к демонам, розы⁈

— Я сосредоточен, — он поднял на меня взгляд, и в нем горел такой откровенный, такой обезоруживающий огонь, что у меня перехватило дыхание. — На тебе. И на технике. Я, знаешь ли, могу быть многозадачным. Это обязательный боевой навык. Следить за противником, оценивать поле боя, уклоняться от заклинаний и одновременно думать о том, какие цветы тебе подарить.

В этот момент во мне что-то щелкнуло. Красная пелена гнева застлала глаза. Не раздумывая, чисто рефлекторно, я схватила со стола тяжелый учебник по анатомии и швырнула в него. Книга, вращаясь в воздухе, полетела прямо в его самодовольное лицо. Он поймал ее одной рукой — разумеется, поймал, он же боевой маг с лучшей реакцией на всем проклятом курсе, — и рассмеялся. Искренне, заразительно, запрокинув голову назад, так что кадык на его шее дернулся, а с губ сорвался чистый, вибрирующий звук, от которого у меня мурашки побежали по рукам. Смех разлетелся по пустой библиотеке, отразился от высоких сводов и вернулся ко мне, окутывая теплом.

И я, вместо того чтобы разозлиться еще больше, вдруг почувствовала, как уголки моих губ предательски ползут вверх. Помимо моей воли. Против всех моих ментальных блоков. Я подавила улыбку чудовищным усилием воли, прикусила щеку изнутри до боли, заставляя лицевые мышцы замереть. Но он заметил. Конечно, заметил. Он всегда, всегда все замечал — каждую мою запинку, каждый вздох, каждую микро-эмоцию, промелькнувшую на лице.