Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 110 – Мария Соник

— Удачи на зачете, Эйра, — прошептал он, и каждое слово вибрировало, проникая под кожу, в кровь, в самую душу. — Ты справишься. Ты умница. Ты всегда, слышишь, всегда справляешься.

И он ушел. Просто выпрямился, развернулся и направился к выходу, оставляя за собой шлейф из запаха кожи, ветра с полигона и какого-то особого, мужского тепла. Я осталась сидеть в библиотеке, глядя на массивную дубовую дверь, которая мягко закрылась за ним, отрезая меня от реальности. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и тяжело, мешая дышать. Во мне кипела злость. Я злилась на него за то, что он появился именно сейчас, когда я не могла думать ни о чем, кроме учебы, и занял собой всё пространство моих мыслей. Злилась, что он оказался прав насчет отдыха и заставил меня почувствовать себя загнанной лошадью. И особенно злилась за то, что его слова — «ты справишься» — прозвучали не как дежурное пожелание, а так, будто он действительно в меня верил. Безоговорочно и беззаветно.

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и вернулась к учебнику. Строчки прыгали перед глазами.

«Зачет. Сначала зачет», — приказала я себе, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы болью привести себя в чувство. — «Всё остальное — потом. Только после понедельника».

Но где-то глубоко внутри, в том потаенном уголке сердца, который я тщательно игнорировала и пыталась задавить рациональностью, уже пульсировала, разрастаясь, горячая, как угли, мысль: «Вторник. Библиотека. Три занятия. Три долгих, мучительных занятия. И он будет рядом. Снова. Совсем рядом». И от этой мысли мне становилось страшно и сладко одновременно.

Понедельник наступил неумолимо. Он не крался и не подбирался исподтишка — он обрушился на меня всей своей беспощадной тяжестью, как горная лавина, срывающая вековые пласты снега. Я проснулась за мгновение до того, как грянул будильник, — резко, рывком, будто меня выдернули из темной воды за волосы. За окном еще властвовала глухая предрассветная мгла, густая и липкая, словно патока. В комнате было холодно, но кожа под тонкой сорочкой горела, потому что внутри меня била крупная, нездоровая дрожь. Голова гудела так, будто к вискам приложили раскаленные гонги, и по ним безостановочно колотили невидимые молотки. Это был не просто недосып — это было физическое воплощение страха, скрутившее мой желудок в тугой узел.

Зачет. Сегодня. Через три часа.

Сердце колотилось не в груди — оно подпрыгнуло к самому горлу и застряло там, пульсируя, мешая дышать, создавая омерзительное, тошнотворное ощущение близкой катастрофы. Пальцы ходили ходуном, когда я пыталась зачерпнуть заварку из жестяной банки. Мелкие черные крупинки с тихим шорохом просыпались мимо чашки, разлетаясь по столешнице, и мне пришлось дважды, скрипя зубами от собственного бессилия, собирать их в ладонь, прежде чем удалось залить кипятком нормальную, не разбавленную дрожью порцию. Горячая вода обожгла пальцы, но я почти не почувствовала боли — настолько силен был внутренний шторм.

Мира, моя соседка и неизменный барометр моих катастроф, молча наблюдала за этим паноптикумом с видом усталого полководца. Она видела меня разной: злой, плачущей над учебниками, спорящей до хрипоты с преподавателями, — но такой жалкой и раздавленной еще никогда. Не произнося ни слова дежурных утешений, в которые я бы сейчас всё равно не поверила, она просто пересекла кухню, босая и взлохмаченная, взяла мою ледяную, несмотря на ожог, руку и вложила в нее плитку горького шоколада. Квадратики были шершавыми и прохладными. Ее голос прозвучал сипло, но в нем звенела непоколебимая, почти циничная уверенность, которая всегда действовала на меня лучше любых успокоительных настоек: «Ты справишься. А если нет — так и быть, я оживлю твой хладный труп некромантией и заставлю пересдать. У меня как раз конспекты по магии смерти простаивают».