Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 106 – Мария Соник

Профессор Вязель, наш куратор, мужчина с вечно поджатыми губами и взглядом, пронзающим насквозь, как хирургическая игла, объявил об этом в понедельник утром. Его голос, сухой и бесстрастный, разрезал гул аудитории, как скальпель.

— Студенты, — произнес он, и мы все замерли, чувствуя, как воздух в помещении стал плотным, словно кисель. — В следующий понедельник состоится комплексный зачет по всем пройденным дисциплинам. Он является допуском к итоговому экзамену. Явка строго обязательна. Время — девять утра. Опоздавшие не допускаются. Пересдача не предусмотрена.

С этими словами он покинул аудиторию, оставив нас в гробовой тишине, которая через секунду взорвалась паническим шепотом, причитаниями и судорожным шелестом страниц. С того самого момента моя жизнь перестала мне принадлежать. Она превратилась в бесконечную, изнурительную гонку со временем, в череду конспектов, исписанных дрожащей рукой, в зубрежку до кровавых кругов перед глазами и в панические атаки, которые настигали меня в самых тихих уголках библиотеки.

— Эйра, — голос Миры, моей соседки по комнате, ворвался в мое сознание во вторник вечером, словно звук далекого колокола сквозь толщу воды. Она заглянула в дверь, и я увидела ее лицо — встревоженное, с морщинкой между бровей. — Эйра, ты меня слышишь? Когда ты в последний раз выходила на улицу?

Я сидела на кровати, скрестив ноги, и была похожа на странную, нелепую статую, воздвигнутую в честь науки. Вокруг меня громоздились баррикады из книг, раскрытых на самых важных страницах. Мои пальцы, перепачканные чернилами, судорожно перебирали карточки с изображениями ядовитых растений.

— На улицу? — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Я подняла на нее взгляд, мутный, расфокусированный, словно я смотрела сквозь толстый слой грязного стекла. — А что там, на улице? Там есть что-то, чего нет в этом учебнике?

— Там солнце, Эйра, — с нажимом, как ребенку, сказала Мира. Она сделала шаг в комнату, и половица жалобно скрипнула. — Там птички поют, представляешь? Весна, если ты, конечно, не ослепла и не оглохла окончательно. На деревьях уже листья распустились.

— Весна, — я проговорила это слово так, будто пробовала на вкус что-то экзотическое и давно забытое. — Весна подождет. У весны нет зачета по анатомии. А у меня есть.

Я резко, почти агрессивно отвернулась и снова уткнулась в учебник, давая понять, что разговор окончен. Мира постояла еще мгновение, глядя на мой затылок, на растрепанный пучок волос, на сгорбленные плечи. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула — в этом вздохе была вся гамма эмоций: от жалости до раздражения — и тихо вышла, плотно притворив за собой дверь, оставив меня наедине с моей войной.

Среда растворилась в тумане. Я забыла, что такое обед. Просто вычеркнула это понятие из списка базовых потребностей. Четверг пролетел, как тень, и я не вспомнила об ужине. Мой желудок, сжавшийся до размеров грецкого ореха, перестал подавать сигналы. К пятнице я достигла той стадии истощения, когда реальность начинает плыть и двоиться. Я поймала себя на том, что уже в пятый раз читаю один и тот же абзац про строение сердечной мышцы, но слова расплываются перед глазами, как чернильные кляксы, упавшие на мокрую бумагу. Буквы танцевали, издевались надо мной, складывались в бессмысленные узоры. Я терла глаза до рези, до искр, но это не помогало. Я была измотана, выжата, как лимон, попавший под безжалостный пресс, но самое ужасное — я чувствовала каждой клеточкой своего существа, что знаю недостаточно. Что все мои старания — пыль. Что я не готова. Что в понедельник, ровно в девять утра, я сяду перед комиссией, открою рот и не смогу выдавить ни звука. И тогда — прощай всё. Прощай, диплом с отличием, сияющий золотым тиснением. Прощай, стипендия, которая позволяла мне не думать о хлебе насущном. Прощай, грант на исследование, моя заветная мечта, которая рассыплется в прах.