Книга Пятый телохранитель. Часть 4, страница 39 – Анна Вэйли

Артем увидел и отвел глаза, а кончики его ушей покраснели.

— Артем Лебедев краснеет, — констатировала я. — Так-так! Кажется, счет наконец открыт и в мою пользу!

— Мне жарко, Ермолова.

— В шесть утра, на сеновале, в тени. Тебе жарко. Звучит знакомо, Лебедев?

— Так, все, вставай, пока нас не застали. Петух орет.

— Сколько раз ты меня подкалывал, — невозмутимо произнесла я, уперев одну руку в бок. — Справедливость существует!

— Ермолова. Вставай и натяни хотя бы юбку?

— А то что? — фыркнула я, легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Слушала, как стучит его сердце.

— Я сказала тебе вчера кое-что.

— Помню.

— Я не передумала. На случай, если ты решил, что это было помешательство в моменте.

— Я так не решил.

— Наверное, я еще в тот момент поняла, когда ты меня к машине прижал у того проклятого клуба, что мне от тебя никогда не отделаться. Столько было злости в твоем взгляде. И ревности. И желания. Я глупой себе казалась, словно от одного подонка в руки другого… Но так ничего поделать не смогла. Только признать себе было трудно. Мама мне всегда говорила, что лучший тот, кто на руках будет носить. Не правильно я это понимала. А ты взял и понес…

Он молчал секунду. Потом обеими руками взял мое лицо, поднял к своему и мягко поцеловал.

— И я с того момента, — усмехнулся Артем. — Не мог решить, чего сильнее хочу, убить тебя, отшлепать или поцеловать.

Я засмеялась ему в губы, он улыбнулся в поцелуй.

С трудом мы все же выбрались из сеновала и пошли к дому. Птицы вокруг орали так, будто соревновались, а прохладное свежее утро пахло цветами из чужих садов. Я чувствовала каждую мышцу своего тела. Некоторые, о существовании которых я раньше и не подозревала, напоминали о себе при каждом шаге. Мне нравилась эта ломота, стоило вспомнить, от чего она возникла.

На полпути Артем остановился, сорвал с куста цветок — мелкий, белый, тот же сорняк, что в первый день — и сунул мне за ухо.

— Опять сорняк, — фыркнула я.

— Тебе по-прежнему идет.

Я поймала его за руку и не отпустила. Мы так и шли, держась за руки, как подростки после выпускного, и я была счастлива так глупо, так ярко, так бессмысленно, что хотелось орать вместе с птицами.

— Ты хромаешь, — заметил он.

— Я не хромаю. У меня нашлись мышцы, которые вчера работали впервые в жизни.

— Это от сена. Неровная поверхность.

— Это не от сена, Лебедев, и ты это прекрасно знаешь.

Он промолчал, но наглая улыбка растянулась до ушей.

На крыльце сидела Лидия.

Она наслаждалась утром на своем обычном месте, с чашкой в руках, и смотрела на нас, выходящих из-за угла дома, заспанных и помятых. Ее взгляд прошелся по мне — мятая футболка, солома в волосах, сорняк за ухом. Потом по Артему.

Она ничего не сказала. Подняла чайник с табуретки и налила две чашки. Поставила рядом с собой на ступеньку.

— Чай стынет, — только и произнесла она.

Мы поднялись на крыльцо и уселись рядом с ней. Пили чай из чашек с розочками и молчали. Артем сидел рядом, его колено касалось моего, чай был горячим, сорняк за моим ухом пах удивительно сладко, и мне было так хорошо, что хотелось остаться на этой ступеньке навсегда.

Потом Лидия произнесла, глядя на сад:

— Сено Зинаиде перетрясти надо будет. Раз Геннадий больше не помощник.

Артем поперхнулся чаем. Я прикусила губу. Лидия пила свой чай с совершенно невозмутимым лицом.