Книга Эхо нашего лета, страница 98 – Эвелин Грин

— Мусор вывезли, — констатировал он. — Теперь можно строить чистовую отделку.

Лена улыбнулась, переплетая свои пальцы с его. За окном проплывали знакомые улицы приморского города, и каждый дом, каждый фонарь казались ей теперь не просто декорациями, а частью их общего, надежно построенного мира. Шторм остался за бортом. Впереди был только тихий, ровный путь домой.

Дом встретил их не просто теплом, а тем особенным, густым уютом, который может создать только настоящее, живое дерево, впитавшее в себя солнечный свет и запах леса. За дверью выл ветер, хлестал косой дождь, но стоило Марку повернуть ключ в замке, как все стихии остались снаружи.

Он молча помог Лене снять промокшую куртку, повесил ее на крючок и, не включая верхний свет, прошел на кухню. Через минуту там уже весело зашуршала конфорка, и по дому пополз аппетитный запах травяного чая и имбиря.

Лена прошла в глубь дома, к распахнутым дверям мастерской. Это было ее любимое место в новом доме. Здесь, среди стеллажей с инструментами, станков и стеллажей с заготовками, пахло канифолью, машинным маслом и стружкой. И здесь всегда был Марк.

Он стоял у огромного верстака, склонившись над массивной дубовой доской. На нем была старая, выцветшая футболка, а на уши были надеты защитные наушники. В руках он держал эксцентриковую шлифмашинку, и под ее мерное гудение грубая поверхность дерева превращалась в шелк.

Лена прислонилась к косяку двери и просто наблюдала. Она могла смотреть на то, как работает Марк, часами. В его движениях не было суеты. Каждое касание инструмента было выверенным, каждое движение тела — экономичным и сильным. Это был танец мастера с материалом, диалог, в котором не требовалось слов.

Заметив ее, Марк выключил машинку и снял наушники. Тишина в мастерской стала звенящей, нарушаемой лишь шумом дождя за окном. — Чай готов, — сказал он, вытирая руки ветошью. — Или ты пришла проинспектировать качество шлифовки?

Лена подошла ближе и провела ладонью по поверхности доски. Она была идеально гладкой, теплой, с глубоким, переливчатым рисунком волокон. — Это наш обеденный стол? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Он самый, — Марк облокотился о верстак, скрестив руки на груди. — Массив дуба. Сто лет выдержки. Я нашел эту доску у одного старого лесника в горах. Она лежала у него в сарае с тех пор, как его дед срубил дерево.

Лена подняла на него глаза. В его взгляде читалась та самая тихая гордость, которая всегда появлялась, когда он говорил о действительно важных вещах. — Почему дуб? — тихо спросила она. — Потому что дуб помнит всё, — ответил Марк, подходя к ней и забирая ее холодные руки в свои теплые, шершавые ладони. — Он помнит каждое лето, каждую засуху, каждый шторм. И он становится от этого только крепче. Как и мы. Этот стол будет стоять в нашем доме, когда наши дети будут делать на нем уроки, а внуки — рисовать каракули. Он переживет нас обоих.

У Лены перехватило дыхание. Она посмотрела на титановое кольцо на своем пальце, потом на его лицо. — Марк, — начала она, и голос ее слегка дрогнул. — Я тут подумала о платье. — И? — он насторожился, ожидая, что она начнет говорить о столичных салонах, подругах и сложном крое. — Я не хочу ничего сложного, — быстро выпалила она, сжимая его пальцы. — Никаких корсетов, шлейфов и десятка слоев фатина. Я хочу простое, легкое платье. Из натурального льна или хлопка. Чтобы в нем можно было бегать по пляжу, чтобы оно развевалось на ветру у маяка. Чтобы я чувствовала себя собой.