Книга Измена. Шипы, страница 38 – Елена Валерьева

Она посмотрела на мой живот. Потом на лицо. Потом заказала чай.

— Я буду говорить прямо, — сказала она.

— Хорошо.

— Вы разрушили семью моего сына.

Я моргнула.

Вот так сразу. Даже без разминки.

— Простите, — ответила я медленно, — но в разрушении семьи обычно участвуют двое.

— Не надо мне современной философии. Мой сын совершил ошибку.

Ошибка.

Все они так говорят. Мужчины, их матери, друзья. Ошибка, оступился, запутался, кризис. Как будто речь о неверно заполненной налоговой декларации, а не о сломанных людях.

— Я беременна от вашей ошибки, — сказала я тихо.

Она поджала губы.

— Именно поэтому я здесь. Ребёнок ни в чём не виноват.

— С этим не поспоришь.

— Но вы должны понимать: если Андрей одумается и захочет вернуться к семье, я не позволю вам делать из ребёнка рычаг.

У меня потемнело в глазах.

Секунда — и я уже не слышала стука ложек, голосов вокруг, музыки. Только эту фразу.

Если Андрей одумается.

Вернуться к семье.

Не позволю вам делать из ребёнка рычаг.

То есть в её картине мира я уже назначена чем-то вроде осады. Проблемой. Инкубатором угрозы. А семья — там. У Веры. И туда, оказывается, её сын всё ещё может захотеть.

Я выпрямилась.

— Послушайте меня внимательно, Ирина Петровна. Я не собираюсь никого удерживать ребёнком. Я не шантажистка. И не дура, которая не понимает, что ваш сын всё ещё мыслями живёт в прошлом доме. Но ребёнок — это не рычаг и не ошибка. Это человек. Ваш внук или внучка. И если ваш сын однажды решит куда-то «вернуться», это будет его выбор и его подлость. Не моя.

Её лицо почти не изменилось. Только взгляд стал холоднее.

— Вы очень самоуверенны для девушки, оказавшейся в таком положении.

— А вы очень жестоки для бабушки ещё не родившегося ребёнка.

Пауза повисла между нами, как струна.

И вдруг я поняла, что меня больше не трясёт.

Наоборот.

Стало удивительно спокойно.

Потому что всё встало на свои места.

Его мать не примет меня.

Его прошлое не отпустит его легко.

Вера, даже если сейчас ненавидит, всё равно существует в их системе как «настоящая».

А я — временная, проблемная, неудобная. Та, от которой хотели удовольствия, а получили последствия.

И только мой ребёнок — настоящий без всяких оговорок.

— Я люблю вашего сына, — сказала я неожиданно даже для себя.

Ирина Петровна посмотрела на меня так, будто это признание её оскорбило.

— Любовь — плохое оправдание чужому горю.

— Согласна.

— Тогда зачем вы это сделали?

Вопрос был честный. И страшный.

Я могла бы сказать: не планировала.

Что всё случилось постепенно.

Что он тоже был рядом, внимателен, живой.

Что рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала себя не лишней.

Но это всё правда лишь наполовину.

Я посмотрела ей в глаза и тоже ответила честно:

— Потому что думала, что если мужчина любит тебя, он всё равно выберет тебя. А если не выберет — значит, не любил.

Она долго молчала.

Потом сказала:

— И что вы поняли?

Я усмехнулась. Очень горько.

— Что мужчины могут любить и всё равно не уметь выбирать.

Домой я вернулась разбитая.

Андрей был уже там. Стоял у плиты, что-то мешал в кастрюле, и от этого вида — высокий мужчина на моей кухне, готовящий суп для беременной женщины, — мне внезапно захотелось то ли расплакаться, то ли швырнуть в него тарелкой.

— Где ты была? — спросил он, обернувшись.