Книга Не мой формат, страница 96 – Кира Северина

— Это нечестно, — выдохнула она, и по щекам наконец потекло, смывая последнюю иронию. — Это мои приёмы. Тыворуешь мои приёмы.

— Учился у лучших, — сказал я. — Всю дорогу.

* * *

А потом стена рухнула.

Я почувствовал это физически — как она перестала держать оборону, как осело то, что она вздёргивала весь сезон: подбородок, плечи, голос.

Она вцепилась в мою куртку — той же хваткой, что когда-то в мою многострадальную футболку, — и уткнулась лбом мне в грудь, и я обнял её так, как не обнимал никогда, потому что раньше всегда оставалась камера, ракурс, формат, причина держать чуть-чуть в запасе.

Запаса больше не было. Я отдал всё.

— Я тоже, — сказала она мне куда-то в грудь, неразборчиво, мокро, без единой остроты. — Гад. Я тоже. Я в статье полстраны об этом оповестила, а тебе одному сказать боялась.

— Знаю, — сказал я в её медовую макушку. — Я прочитал между строк. Я, оказывается, тоже умею читать тексты. Один конкретный текст. Очень внимательно.

Она засмеялась — сквозь слёзы, мне в грудь, и этот смех был лучше любых аплодисментов любой студии.

Где-то там, в другой вселенной, остались Марго со своими рейтингами, Артур со своим «решающим моментом», восьмая камера с мягким наездом. Пусть собирают любовь из света и музыки. У них своя работа.

А у нас наконец-то не было никакой работы. Ни у журналистки, ни у звезды. Просто двое в тесной прихожей, без сценария, без зрителей, без формата.

Те самые шаги, которые я не дал ей пройти на мосту, я прошёл сам.

До конца. До нуля.

Ноль расстояния.

И, в кои-то веки, ни одного падения.

Моя квартира никогда не была приспособлена для звёзд.

Тесная прихожая, в которой мы только что чуть не растоптали друг друга в объятиях. Кухня, где засыхал тот самый цветок. Одинокий йогурт в холодильнике (теперь, после визита курьера, в компании двадцати протеиновых батончиков — Гариково наследство добралось и до меня).

Никакого простора, никакого света «под мягкий наезд», ни одной поверхности, на которой не валялись бы мои черновики.

И впервые за два месяца — ни одной камеры.

Я поняла это, когда он шагнул следом за мной из прихожей и просто остановился посреди комнаты, оглядываясь. Не оценивающе. С каким-то почти детским любопытством — как человек, которого впервые в жизни впустили за кулисы чужой настоящей жизни.

— Так вот ты где живёшь, — сказал он.

— Великолепно, да, — съязвила я по привычке. — Дворец. Особенно хорош йогурт. Фамильная ценность.

— Тут нет камер, — сказал он, не слушая мою иронию. И посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. — Соболева. Тут вообще нет камер. Ни одной.

— И что?

— А то, — сказал он, медленно сокращая расстояние между нами, — что всё, что мы делали последние два месяца, мы делали под прицелом. На квесте. На высоте. В коридорах, в слепых зонах, под кашель Гарика, по минутам, с оглядкой. Всё краденое. Всё на бегу. — Он остановился вплотную. — А сейчас я впервые могу тебя не красть.

* * *

И в этом, как выяснилось, была вся разница.

Потому что раньше нас всегда что-то гнало. Адреналин. Страх, что застукают. Отчаяние «перед концом света». Ревность, реванш, последняя ночь. Мы всегда хватали друг друга так, будто завтра отнимут, — потому что завтра и правда отнимали.

А сейчас никто ничего не отнимал.