Книга Не мой формат, страница 88 – Кира Северина

Расчётливой. Холодной. Пустой внутри.

Смешно. Я весь сезон искала пустотув нём. А нашла, по версии страны, в себе.

* * *

Хуже всего было то, что я стала узнаваемой.

Раньше меня знали по тексту — «та самая, что пишет зло и смешно».

Теперь меня знали в лицо. И не как журналистку, а как героиню реалити, которая сорвалась с моста, пытаясь дойти до преданного ею мужчины.

В магазине у дома кассирша смотрела на меня слишком долго, а потом спросила, «не та ли я девушка с шоу», и, не дождавшись ответа, сочувственно вздохнула: «Он к вам ещё вернётся, такие всегда возвращаются».

Я чуть не разрыдалась над лентой для упаковки.

В интернете было веселее.

Мою собственную старую колонку — ту, где я объясняла, как реалити манипулирует зрителем, выжимая слезу на «решающем моменте», — растащили на цитаты.

Под видео моего падения с моста. С подписью: «Эксперт по постановочной романтике объясняет, как не надо». Восемьдесят тысяч просмотров.

Моя ирония, отточенная за десять колонок, вернулась ко мне бумерангом и била теперь по затылку с оттяжкой.

Я даже не могла обижаться. Это было — справедливо.

И, чёрт возьми, смешно. Я бысама такое написала.

* * *

Лев Борисович позвонил на второй день — довольный, как кот, дорвавшийся до сметаны.

— Соболева! Ты на пике! — гудела трубка. — Вся страна тебя обсуждает. Грех не закрепить. Дай продолжение. «Изнанка романа: как это было на самом деле». С подробностями. С перчинкой. Народ хочет вторую серию.

— Вторую серию, — повторила я.

— Чем грязнее, тем лучше! Ты же умеешь. Распиши, как он там в коридорах, как звезда без задней мысли на самом деле… ну ты поняла. Озолотимся.

Я смотрела на засохший цветок и думала о том, что год назад приняла бы это предложение не задумываясь.

Грязно? Зато трафик.

Цинично? Зато профессионально.

Я ведь так и работала. «Объект обаятелен, но пуст».

— Нет, — сказала я.

— Что «нет»?

— Не будет второй серии, Лев Борисович. По крайней мере, такой.

Он ещё что-то гудел про карьеру, про пик, про «другую найду, кто напишет», но я уже не слушала. Положила трубку и впервые за два дня поняла, что мне нужно сделать. Не вторую серию. Совсем другой текст.

Тот, который я начала писать ещё там. Ночами. Между испытаниями.

* * *

Я села за него в тот же вечер. И поняла, что разучилась писать.

Точнее — разучилась писатьтак, как умела всю жизнь.

Потому что всю жизнь я писала с дистанцией. С прищуром. С тем самым «довольным собой тоном», который был мне бронёй не хуже высокого воротника.

Ирония — это ведь удобно. Спрятался за остроту — и тебя не видно.

Я умела разобрать на запчасти кого угодно, ни разу не показав, что у меня самой внутри.

А этот текст не желал писаться с дистанцией.

Я начинала: «Реалити-шоу — это машина по производству фальшивых чувств».

Стирала. Слишком знакомо, слишком безопасно, слишком я-прежняя.

Начинала заново: «Я приехала на это шоу профессионалом». Стирала. Вранья и так было достаточно.

Я стирала, и стирала, и стирала, пока не осталась одна-единственная честная строчка, с которой всё и надо было начинать:

«Я приехала уничтожить человека — и влюбилась в него».

И вот тут броня треснула, ипотекло всё.

* * *

Я писала всю ночь и весь следующий день, забыв про йогурт, про цветок, про телефон.

Я писала, как заранее презирала его — пустышку, картинку, обаяние без задней мысли. Как собрала досье, заточила заголовок, приготовилась препарировать.