Книга Не мой формат, страница 81 – Кира Северина

— Веди, — сказала я в темноту.

Молчание.

— Макс. Я не вижу НИЧЕГО. По правилам ты должен меня вести. Голосом.

— Шаг вперёд, — произнёс он наконец. Ровно. Холодно. Без единой живой ноты.

Я шагнула в пустоту, доверяясь голосу, который ещё неделю назад шептал мне в висок «вакансия закрытая, занимаешь её ты».

Теперь этот голос отмерял мне команды, как диспетчер — самолёту, который ему совершенно безразличен.

* * *

Это было самое странное испытание в моей жизни.

Потому что он вёл меня безупречно.

Идеально.

«Шаг. Стоп. Левее. Пригнись».

Ни разу не дал споткнуться, ни разу не подвёл к препятствию слишком близко.

Руки — когда приходилось касаться, чтобы развернуть меня или придержать, — были точными, аккуратными и абсолютно безличными. Как у врача.

Как у человека, который выполняет работу, потому что камеры смотрят, а не потому, что перед ним я.

И это было в сто раз хуже, чем если бы он меня уронил.

Потому что месяц назад, в темноте квеста, под водой, на высоте — он вёл меня иначе. Тогда в каждом касании было «я держу, не бойся». А теперь в них было только «не споткнись, не порти картинку».

— Стоп, — сказал он. — Поворот. Дай руку.

Я протянула руку вслепую. Его пальцы сомкнулись на моих — на одну секунду, ровно настолько, чтобы развернуть меня, — и я почувствовала, как он отпустил их сразу же, как только смог.

Как отдёргивают руку от горячего. Или от того, кому больше не доверяют.

— Макс, — сказала я тихо, в темноту, пользуясь тем, что не вижу его лица и он не видит моего. — Я знаю, ты меня слышишь. Я не отправляла эту статью. Это старое. Я как раз…

— Препятствие, — перебил он ровно. — Перешагни. Высоко.

Я перешагнула. Слепая, послушная, с комом в горле.

— Ты можешь не верить, — продолжила я упрямо, балансируя в темноте. — Но я веду себя честно хотя бы сейчас. Я доверилась тебе вслепую. Полностью. Хотя ты меня ненавидишь и мог бы уронить меня на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

Секунда тишины.

— Это называется профессионализм, Соболева, — сказал он. — Ты должна знать. Ты тоже работала. Простомолча.

Укол попал точно. Я замолчала.

Мы прошли остаток полосы без единого слова — слаженно, красиво, мёртво.

Финишировали вторыми, сразу за семейной парой.

Когда с меня сняли повязку, первое, что я увидела, — его спину.

Он уже уходил. Не дождавшись результата.

Картинку отыграл — можнорасходиться.

* * *

Я стояла, моргая от внезапного света, и тут рядом возник Гарик.

— Слушай, — сказал он, протягивая мне — ну конечно — батончик. — А я вот не понял. Он же тебя ни разу не уронил. Совсем. Я считал.

— Это профессионализм, Гарик, — сказала я горько, повторяя слова Макса.

— Не-а. — Гарик помотал головой с неожиданной для поплавка серьёзностью. — Я профессионалов видел. Они роняют. Им всё равно. — Он почесал затылок. — А этот тебя вёл, как будто… как будто ему очень важно, чтобы ты не упала. Просто злится сильно. Знаешь, так бывает: человек злится, а руки всё равно держат.

Я уставилась на Гарика.

Поплавок.

Безмятежный, ничего не понимающий, кормящий полстудии батончиками поплавок только что увидел то, чего не увидела я, гроза постановочной романтики, профессионал по чтению людей.

Что Макс мог отыграть холод голосом. Но руки — руки всё равно держали меня так, чтобы я не упала.