Книга Как вылететь с отбора и не влюбиться, страница 82 – Эва Морей

А потом снова возвращаюсь. В ту же боль. К тому же ощущению, что я сделала что-то… окончательное. Что меня вынудили. Отняли у меня свободу, которую я только-только почувствовала.

Когда карета останавливается, я сначала не понимаю этого. Просто замечаю, что стало тихо. Медленно выпрямляюсь, стирая слёзы тыльной стороной ладони. Они всё равно продолжают течь. Дверца экипажа открывается. Свежий прохладный воздух врывается внутрь. И я вижу их. Мама. Папа.

Они стоят чуть в стороне. Рядом с другой каретой. И в этот момент мои хрупкие попытки взять контроль снова рассыпаются в пыль. Я почти вываливаюсь наружу, спотыкаясь на ступеньке.

— Мама…

Голос срывается. Она уже идёт ко мне. Почти бежит. На ее лице нешуточная тревога. Я падаю в ее объятия. И когда её руки обнимают меня, я окончательно перестаю держаться. Утыкаюсь лицом ей в плечо. И рыдаю будто собираюсь выплакать все слезы, отведенные мне на жизнь, и умереть обезвоживания.

Ее рука медленно скользит по моим волосам.

— Всё хорошо… всё хорошо, девочка моя…

Папа обнимает нас обеих. Я чувствую его руку у себя на спине. Как всегда теплую и надежную.

— Мы здесь, — говорит он тихо. — Всё уже позади.

Я мотаю головой. Нет. Ничего не позади. Но сил объяснять нет. Я просто цепляюсь за них. Как будто если отпущу, эта пучина отчаяния накроет меня с головой и я больше никогда не смогу выплыть.

Потом мы сидим в другой карете. Уже вместе. Я сижу между ними и от этого мне почему-то становится немного легче. Как в детстве. Когда всё можно было пережить, если рядом они. Я иногда всхлипываю. Мама подаёт мне платок.

Папа молчит, но его рука всё время где-то рядом — на моём плече, на спинке сиденья.

— Ты… расскажешь? — осторожно спрашивает мама.

Я киваю. Сначала слова идут тяжело. Сбивчиво. Я рассказываю про все происходившее в эти дни. Стараясь обходить стороной главного героя этого отбора. Его имя буквально застревает в моем горле. Но мне все равно приходится рассказать и про Кайрена.

И от этого становится… ещё больнее. Я коротко говорю про свой опыт с Настоем. Про свою прошлую жизнь которой как оказалось не было. Мама переглядывается с папой.

— Мы так и подумали, — тихо говорит она. — Судя по письму, тебе было непросто.

Я горько усмехаюсь.

— Это мягко сказано.

Папа чуть сжимает губы, но ничего не говорит.

— Это пройдёт, — добавляет мама. — Не сразу. Но ты… привыкнешь к себе.

Я смотрю в окно. Пейзаж меняется. Дорога становится знакомой.

Граница ощущается не сразу. Нет резкого перехода, ни ворот, ни торжественных арок. Но воздух, который врывается через открытое окно экипажа ощущается иначе. Он становится чуть суше. У меня внутри щемит чувство узнавания. Карета проезжает мимо невысоких каменных столбов — светлых, почти белых, с неглубокой резьбой.

Альмирен. Сначала различия едва заметны. Дорога становится светлее: не утрамбованная тёмная земля Эстравии, а плотная, почти пепельная смесь песка и каменной крошки. Даже звук колес меняется. Теперь это почти еле слышный глухой звук, удивительно напоминающий музыку.

Вдоль дороги раскинулись поля. Они не имеют той графической очерченности как в Эстравии. Скорее подстраиваются под рельеф местности, изгибаются, уступают место каменным выступам. Земля как будто не до конца покорена.