Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 60 – Мари Ларина

Невидимая стена ступора встала между мной и родителями — плотная, чужая, зловещая. Я не могла шагнуть вперёд. Не могла закричать. Только смотрела. Маленькая, растерянная, прожигаемая до костей собственным страхом.

Я не бросилась героически спасать родителей, не рванулась вперёд, не закрыла их собой, как это делают в историях про великих героев. Я не отвлекла на себя чужаков — этих теневых тварей в человеческом обличье, не закричала, не взмахнула руками в ярости или отчаянии. Я просто стояла. Словно меня сковал чудовищный монстр по имени ступор, холодный, липкий, невидимый — он оплёл мои запястья, вдавил пятки в пол, вырезал голос. Я стояла — и смотрела. И тогда это произошло.

Два голоса, идеально синхронные, словно шёпот одной многоголовой твари, разрезали воздух:

— Incendium nex ameno Etherna.

Заклинание звучало как приговор. Как смертный звон.

Отец среагировал мгновенно. С криком — коротким, будто удар — он закрыл собой маму. Но тщетно. Напрасно. Запоздало.

На моих глазах, в какие-то жалкие доли секунды, из рукавов мантии незнакомцев вырвались серебряные ленты — узкие, гибкие, текучие, как змеящиеся струи жидкого металла. Они прошили тела моих родителей насквозь, легко, почти изящно, как игла — тонкую ткань. Ленты замерли внутри, затаились. И в ту же секунду — еле слышный треск пламени, как будто подожгли перо.

Мама… Мама успела — на один крошечный миг — взглянуть мне в глаза. И этот взгляд я запомнила навсегда, в нём было всё. Боль. Как будто каждую клетку её души раздирали на клочки. Материнская любовь. Жгучая, безусловная, безмолвная. Надежда. Ослепительная в своей невозможности.

Один миг. И их тела исчезли. Растворились. Всё, что осталось — две невыносимо чёрные горстки теневого пепла на кровати.

А я… Я всё ещё стояла. Мои ступни будто прибили к плитам гвоздями. Язык был чужим куском плоти во рту. Ни звука. Ни крика. Ни истерики. Только белый шум и звон в ушах — пустой, глухой, как вой одинокого волка.

И тупое, неуместное, отвратительно жалкое «почему?..», бившееся в голове, как бабочка о стекло.

Пепел, оставшийся после сожжения человека, был горячим — обжигающе живым, будто в нём ещё пульсировала боль тех, кого он сжёг. И пах — фу, боже, как он пах… Не так, как жжёное дерево или трава, нет. Это был запах смерти, поглощённой Тенью. Его не спутаешь ни с чем. Он впитался в кожу, в волосы, застрял под ногтями и в складках языка.

Я узнала его тогда, когда мантии медленно, с почти театральной изысканностью, повернулись ко мне, а теневой ветер взметнул в воздух пепел с кровати. Мантии как актёры на сцене, знающие, что кульминация близка. Как хищники, смакующие страх своей добычи. Они не торопились. Знали — я не убегу. Не смогу. Я — их следующая сцена. Я не помню, как это случилось. Не знаю, как я это сделала. Всё перепуталось — мысли, звуки, реальность.

Внутри что-то рванулось, зарокотало, прорвало хрупкие стенки моего тела и вырвалось наружу криком. Нет — воплем. Он не был просто звуком. Он был воплощением моей боли, моей скорби, моей пустоты, непонимания, страха… и чего-то большего. Чего-то страшного. Злости. Всепоглощающей, безбрежной, как ночное море, в котором захлебнулась сама луна. Гнева, выкованного из жгучих слёз и крика, обернувшегося чистой, голой, выжигающей нутро яростью. В тот миг мне было всё равно, кто я, что я, что со мной станет. Я чувствовала внутри себя силу. Огромную. Пугающую. Хищную. И она жаждала выйти. Натворить. Отомстить.