Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 38 – Наталья Шнейдер

Доктор смерил меня задумчивым взглядом.

— Вы успели сдружиться с Анастасией Павловной? Она любит повторять: «Предупредить легче и дешевле, чем лечить».

— Княгиня очень умна и великодушна. Я рада этому знакомству, — сказала я, совершенно не кривя душой. — Однако я не имею чести называться ее подругой.

— Значит, умные люди мыслят схожим образом, — улыбнулся доктор. Повернулся к девочкам: — Кто первый?

Девчонки прижались друг к другу и синхронно попятились, пока не уткнулись спиной в тетку.

— Парашка, давай ты первая, — велела я.

Девочка неохотно подошла. Тетка вытянула шею, хотя смотреть пока было не на что.

— Давай мы выйдем, чтобы тебя не смущать, — предложила я.

— Нет! — Парашка ухватила меня за рукав. — Останьтесь, барыня! И Нюрка пусть останется, и барыня Анисья Ильинична!

Мудров покачал головой, но от комментариев воздержался. Сказал, тем особым врачебным тоном, которому невозможно не подчиниться:

— Покажи руки.

Взял кисти Парашки в свои, внимательно осмотрел. Пощупал пульс. Лимфоузлы. Оттянул нижние веки. Попросил открыть рот и заглянул в горло.

— Расстегни ворот, — велел он.

Парашка зарделась, но послушалась. Доктор заставил ее повернуться спиной и приспустить сорочку, вглядываясь в шею.

«Ожерелье Венеры», — вспомнилось мне. Даже думать об этом не хотелось.

— Рубашку подними. Повыше.

Красная как маков цвет Парашка зажмурилась, но все же послушалась. Ноги у нее были тоньше, чем моя рука. Ела ли эта девочка хоть раз в жизни вдоволь?

Закончив осмотр, доктор достал из саквояжа стетоскоп.

Парашка уставилась на деревянную трубку с видом человека, которому предъявили орудие пытки. Нюрка тихонько охнула.

— Это для того, чтобы слушать, как работает сердце и легкие, — объяснил Мудров Парашке спокойно, без улыбки. — Не больно. Вот, посмотри.

Парашка взяла стетоскоп так, будто ей сунули в руки ядовитое насекомое. Осторожно покрутила и вернула.

Мудров приложил стетоскоп к ее груди через тонкую ткань сорочки. Велел то дышать, то не дышать, то покашлять. Девчонка старательно исполняла.

Наконец он выпрямился.

— Какой-то хвори я у этой девочки не вижу. Руки, конечно, надо лечить, с такими трещинами ни к тесту, ни к стирке или мытью подпускать нельзя. Кроме этого и крайнего недоедания нет ничего страшного.

— Нас кормят! — Парашка, только что стоявшая красная и зажмуренная, вдруг ожила. — Матвей Яковлевич, нас кормят! Вчера щи были, и каша, и… тру… трудель, вот!

— И сегодня с утра яйца со сметаной, — подхватила Нюрка. — И хлеб! И чай!

— Барыня велела хлеб без счету брать!

— И смалец купили, и яйца свежие!

— Это не барыня виновата, что мы худые, это раньше так вышло, а сейчас все хорошо!

— Нас не морят, Матвей Яковлевич, вот вам святое знамение!

Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и в голосах у обеих была такая отчаянная убедительность, что у меня сжалось что-то внутри. Они не меня защищали. Они защищали свое место в этом доме. Свою лавку у печи. Свой хлеб без счету.

Мудров поднял руку. Девочки осеклись.

— Верю, — сказал он. — Но за два дня ребра мясом не обрастают.

Парашка открыла рот — и закрыла. Нюрка шмыгнула носом.

Я смотрела на них и не знала, смеяться мне или плакать.

Нюрку Матвей Яковлевич осматривал так же тщательно. Девчонка старательно делала, что он велит. До слез не краснела, но дышала через раз, будто боялась, что доктор найдет в ней какой-нибудь изъян и ее вышвырнут на улицу прямо сейчас.